«Когда спросят где-то «кем ты работаешь?», то я стеснялась говорить, что я мастерица дымковской игрушки. Потому что тогда люди строили коммунизм…»

Валентина Петровна Племянникова, мастерица дымковской игрушки, 78 лет.

Беседа с Валентиной Петровной состоялась в рамках экспедиции «Народные художественные промыслы г. Кирова и Кировской области» (17-29.09.2017).
С Валентиной Петровной беседовали Мадина Калашникова и Ольга Вилкова, студентки 2 курса Школы культурологии.

plemyannikova

Фото: dymka.teploruk.ru

Как давно вы занимаетесь дымковской игрушкой? 

60 лет

А вы пробовали заниматься чем-то помимо дымковской игрушки?

Нет. А зачем мне это надо? Я не распыляюсь, одним делом занимаюсь.

Расскажите, как вы начали заниматься дымковской игрушкой?

Шла-шла, увидела объявление в доме художника и всё. подала заявление. Сто заявлений был, а приняли 20 человек.  Я — единственная мастерица из работающих. Остальные умерли. Из 20 человек нас осталось четверо.

У вас, наверное, много учениц?

15.

Они уже работают?

Конечно, самостоятельно. Есть любители просто. Хочется позаниматься — занимаются.

А долго нужно было учиться, чтобы овладеть ремеслом? Понятно, что совершенствуетесь всю жизнь, но вот основной этап.

Где-то наверно… Ой, даже забыла. Ну год-то точно. Около года.

Как ваша семья отнеслась к выбору профессии?

А чего семья? У меня рабочая семья, как она может относиться. Нравится — делай.

А из ваших родственников никто никогда этим не занимался?

Нет, никогда. Никто никогда не занимался, это никому не нужно, в глине сидеть. У вас маникюр-то есть? (Намек на то, что девушки приходят с маникюром, который легко убивается работой с глиной — прим.).

Среди ваших учениц есть какие-то ваши родственницы?

В семье одни мужчины, а это по женской линии передаётся.

Как вы думаете, мужчины не могут этим заниматься?

Почему? Раньше-то занимались. У бабушек и глину мяли, и всё остальное. А что больше мужчина может? Мужчинам железо подавай. И побольше женщин. Я думаю так.

Какое у вас образование?

Училище искусств. Я в 1958 году поступила в мастерские дымковской игрушки, в 1964 ушла в училище искусств и закончила его в 1968 году. Хочется ведь знать, какая краска, что с чем смешивать.

А на какой специальности вы учились?

Преподаватель образования и черчения.

И вы не преподавали?

Никогда. Не понравилось. Могла бы, но попробовала и не понравилось. Не любят эти предметы в школе. Все убегают из школы, сидишь один в классе как дурак.

А вы пробовали работать в школе?

Нет, только практику проходила.

Вы сразу начали работать в лепке одна, как индивидуальная мастерица?

Я не индивидуальный предприниматель. Я ничего не предпринимаю, я просто люблю это дело и всё. А как называется эта любовь — не знаю.

А как вы эту любовь сами называете?

Сама я мастерица, вот и всё. Ну вот когда я ещё училась, потом уже работала много лет. Когда спросят где-то «Кем ты работаешь?», то я стеснялась говорить, что я мастерица дымковской игрушки. Потому что тогда люди строили коммунизм, социализм, там же соревнования. А как мы, мастерицы, можем соревноваться? Поэтому мне было стыдно, что я ничего не могу заработать или завоевать хоть как-то. И мне было стыдно, а сейчас — нет.

А на ваш взгляд проще сейчас или в СССР? 

Конечно в СССР.

А какие преимущества были?

Потому что во-первых игрушка пользовалась спросом, а сейчас же компьютеры, ничего не надо. Ну сами же знаете, время другое. В СССР проще, да. И продавалась игрушка, и зарабатывали мы. А сейчас я сколько смогу заработать, если кто-то что-то купит? Не знаю, в 90-е или нет это началось, знаю, что никто ничего не покупает и заработать очень трудно. Поэтому никто сюда [в профессию — прим. ] не идёт. Ничего не могут заработать. Сейчас игрушка — это на любителя. Дорогая роскошь считается.

Изначально же в игрушку прямо таки играли?

Да, а сейчас это называется «скульптура малых форм».

Мы разговаривали с другими мастерицами, они сказали, что у них есть любимые и нелюбимые игрушки. А у вас такие есть?

Нет, ну как можно нелюбимую игрушку вообще делать? Вот как вы представляете? Я не люблю, но буду её делать? Всё любишь, всё. Я вообще даже не понимаю, кто это сказал, если выдумал, что он что-то нелюбимое делает, то зачем? Я всё люблю. Как это нелюбимое дело? Вы вот можете нелюбимым делом заниматься? Вот и я нет. Как нелюбимое можно делать? Я не буду это делать. Я 60 лет-то работаю для чего? У меня такого нету.

Меня сейчас Максим Галкин пригласил на Первый канал на передачу «Старше всех». Она сейчас наверно скоро вот-вот выйдет. А я в октябре или ноябре, наверно, поеду. Там желающих очень много, но меня вот пригласили. Но когда и чего, поеду ли — не знаю. Но канал вроде надёжный. Что говорить там буду – не знаю. Что спросят, то и буду.

У меня здесь даже Алла Пугачева была с Челобановым в 90-х годах. Ездила я на фестиваль со Спиваковым. Два фильма сделано с моим участием («Небылица в лицах» и ещё один).   Они мне привезли эскизы костюмов на бумажке, а я их переводила на язык дымковской игрушки. Много чего вообще натворила в своей жизни.

Валентина Петровна на передаче «Старше всех»  на Первом канале

Расскажите пожалуйста, как меняется спрос людей, которые покупают игрушки?

Ой, это к продавцам вопрос, а не ко мне. Моё дело – лепить. Зайдите в магазин и вам там всё скажут. Очень много сегодня подделок. Совсем не мастера делают, но они дружат с продавцами и директорами, поэтому и продают свои подделки.

Это очень грустно. Ведь большинство покупателей, приходящих в магазин, не разбираются в этом.

Да за чем им знать? Им надо чтобы было много и дёшево. Вот и всё. Вся причина.

Некоторые мастерицы привносят что-то новое в дымку, используют какие-то нетрадиционные сюжеты.

Нетрадиционные? Да я и сама их делаю. Пойдёмте, покажу. Вообще, всякие сценки – они нетрадиционные.

А все ваши работы, которые находятся на продажу – они на выставки и продажу?

Ой, я просто работаю. Не знаю куда и что пойдёт. Я собираю всё, что касается дымковской игрушки. У меня есть альбомы с зарисовками и идеями. Они всегда предшествуют лепке. Я была в Ленинграде, в Загорске, где находится большой музей промыслов (речь о Музее игрушки в Сергиевом Посаде — прим. ), делала там зарисовки карандашом.

Вы были в самом селе Дымково?

А как же, там все наши учителя жили. А как же – без старейших мастериц нам не прожить. Здесь у меня есть работы и на городские темы, и на евангельские.

До пенсии я работала в Доме художника. После – ушла сюда. Там у меня ученицы были, но они, наверное, уже тоже ушли, потому что возраст уже.

А среди Ваших друзей много мастериц?

Мало. Они все живут по разным местам, улицам.

<…> Здесь, конечно, игрушек много. Всё-таки родина дымковской игрушки. Сейчас на вокзале вон расписали дома. Я вначале возмущалась, думаю, сделали что-то непонятное. А сейчас думаю, а что, все дома облупленные, почему бы весь город так не оформить.

Кстати говоря, собираются ещё около 30 домов в Кирове так расписать.

Отлично будет, замечательно, это я приветствую. Если денег хватит у города.

А они «по канону» расписаны узором, или нет?

Ну у нас тут видели вон сколько разных узоров, можно что угодно расписать. Ну и пусть будут одинаковые, ну и что? Я вначале возмущалась, а теперь думаю, как было бы хорошо, если бы было расписано. Город дымковской игрушки… *мечтательно* Унитазы можно расписать. <…>

У вас рабочий день до часу, а дальше вы чем занимаетесь?

Работаю до часу, а дальше в огород иду-бегу. А что? И сад, и огород у меня есть. На кладбище хожу, могилы исправляю. <…>

У вас не было какого-то желания взять новых учениц?

Нет, не надо, хватит.

Это очень трудоёмко?

Это очень дорого. Для них будет дорого. Краски покупай, глину покупай, всё дорого. Например, свет везде 3 рубля, а у меня 7,60. До июля было 7,60. По промышленности. Это очень дорого, никто учиться не будет, не по карману. Раньше нас учило государство, бесплатно,  а мы же сейчас не можем, мы сейчас за всё платим.

А к вам никто не приходит и не просит взять их в ученицы?

Да приходят, я объясняю, что это столько стоит, уходят и больше не приходят. Девочки, я должна говорить правду. .. Мы то 20 рублей получали в те годы.

А в какие годы это было? 

В 1964-1968 г.г.. у нас была ежемесячная стипендия в  20 рублей. Это было немного, но во всяком случае был хлеб в столовой бесплатно, горчица, и можно было купить в столовой на эти деньги стакан чая. Больше ни на что не хватало. <…>

Расскажите, пожалуйста, про ваших учительниц, как их звали?

Умерли они. Они жили в Дымково и приходили к нам, в Дом Художника, и нас учили.

А сколько их было?

Р: Пенкина, Кошкина, Безденежных и Никулина. Четверо их было. Ну они по очереди ходили, вместе-то не ходили. Один день одна, другой день другая. Ну а чего, они же уже пожилые были, возраст. Их просто ради Христа просили, вот и всё, они с удовольствием приходили к нам. Но это были самые лучшие люди в моей жизни.

Они привили вам любовь к дымковской игрушке?

Девочки, вот вы садитесь, полепите, у вас сразу появится любовь (Любовь Петровна по-доброму смеётся — прим.). Это искусство, которое сразу влюбляет в себя.

На самом деле, мы приехали группой, в основном девочки. Когда нам показывали мастерские, половина группы сказала, что хочет тоже очень хочется этому научиться. … Это очень завораживает.

Ну а если деньги есть, то почему бы и нет, поучиться всегда можно.

Кстати, фамилии, которые вы назвали своих учителей, мы их слышали, они на слуху.

Вы слышали о Трухиной, о Барановой. Вот из двадцати остались только эти. И то, уже, Нина Борнякова ещё нормально себя чувствует. Галя Баранова ещё нормально себя чувствует. И то мы не ходим никуда, нас не приглашают никуда, куда мы придем? Открыл дверь, а дальше что? Надо же специальные встречи организовывать. Чтобы люди как-то общались, опытом делились.

<…> Девочки, а проезд у вас сколько стоит?

50 рублей в одну сторону

Я почему спрашиваю, мне сказали, что проживание и дорогу оплатят, а остальное-то я сама. Не буду же я просить: «А оплатите мне трамвай?». Когда ездила со Спиваковым во Францию, он всё оплатил.

А вы с ним близко знакомы?

Да. Когда в Кирове даёт концерты, садит меня на сцену, оркестр весь впереди меня, а я сижу на сцене и за ними слушаю. А где мне деньги такие взять? (смеется — прим.). Ой, девочки, какой человек! Это такая лапочка! Повезло Сати, очень-очень-очень.

Даже необъяснимо хороший. .. Я знакома с Валентином Распутиным, переписывалась с ним до его смерти. После смерти не стала, потому что какие он мне листочки посылал, так это вообще! Мы таких никогда не видели. Но сейчас-то всё можно купить. С Расулом Гамзатовым была знакома, с Ростроповичем. Пугачева тут у меня была. С Гурченко была знакома. Марина Попович здесь была.

Все эти знакомства, получается, есть, потому что вы такая талантливая мастерица?

Ну да, наверное. Всю элиту нашей компартии видела. Такие пузатые приходили. Откормленные, на рубашке два подбородка висят. Все такие важные.

А у вас нет процесса, который вам нравится больше, чем другой?

Нет, всё поровну. Не может быть так, чтобы ты слепил, а роспись тебе не нравилась. Посидишь, подумаешь, вот для того и альбомы. Достаёшь альбом и смотришь. Вот сегодня ничего в голову не идет – придешь, посмотришь, и всё, пошло-поехало.

Мне кажется, это одна большая любовь ко всему процессу.

Конечно, так не может быть, чтобы одно нравилось, а другое нет.

«Первые 15 копеек в своей жизни я заработал в садике. Я вырезал лодочку из коры и продал ее сынку начальника цеха за 15 копеек. Купил себе 2 эскимо…»

Владимир Владимирович Карпиза, резчик по дереву, 60 лет. Мы познакомились с Владимиром Владимировичем в художественном салоне на улице Спасская, куда он сдавал свои работы. В итоге у нас получилось внушительное биографическое интервью. Беседа состоялась в рамках подготовки к экспедиции в г. Киров в 2017 году.

 

P8031852.JPGФото: Александр Сувалко.

 


 

Владимир Владимирович, вас представляют, как одного из немногих мастеров, которые до сих пор занимаются резьбой по дереву. Не против, если я диктофончик включу? У меня исключительно исследовательский интерес. 

 

Ноу, ноу проблем.

 

Я работаю в университете…

 

А где у вас университет находится?

 

У Вышки много корпусов. Наш находится по адресу Старая Басманная, 21/4. 

 

Улица Басманная… А, Басманная? На Басманной там пивная, мы там пиво все время пили.

 

А вы жили в Москве?

 

Я учился в Абрамцево.

 

Ух ты!

 

А в Москву мы всегда ездили на Киевский вокзал. На Киевской, на Октябрьской в этой столовой студентами продавали деревяшки резные всякие…

 

Серьезно?

 

Ну. Но щас там нету уже художественных салонов таких. Ну это… на Киевской это было на Кутузовском проспекте, где компания «Локки» , вот это на Кутузовском проспекте, а здесь так вот в проулке что ли стоял вот, был Салон Союза художников СССР. А на Октябрьской, на Октябрьской – это.. да там вот щас, где метро Октябрьская – вот сюда Тверская идет и вот там ЦДХ. Вот я щас туда как бы сдаю. А раньше мы ходили на Октябрьскую. Где «Шоколадница» кафе-то вот. <…> Ты знаешь, я вот в 90-м году съездил в Германию в Гамбург…

 

Расскажите подробнее, как это было? 

 

Мы создали совсемстное предприятие с немцами. Причем еще были западные немцы, ФРГ. Мы сделали совместное предприятие. Я по своим работам, но моих работ было немного,  я в начале приехал туда посмотреть, чо там стою. Ну просто интересно было. Там какое-то пасхальное яичко такое, выточенное – ну из разных пород дерева склеенное и вытаченное – стоит 200 марок. Двухкассетник японский стоит 99 марок…Сечешь?

 

Ничего себе.

 

Это яичко стоит два кассетника. У нас-то… Они руками уже ничо не делают – у них все роботы-автоматы уже делают. Вроде бы рабочие руки еще нужны? 

 

Мой знакомый Дитор когда приехал посмотрел, как я режу вот руками, стаместками – он охренел. Он думал, я через программу, компьютер…Ну и у нас с ним примерно следующий диалог получается, когда он просит показать, как я работаю. — Во, Дитор, вот так вот сижу день и ночь, по 20 часов в сутки, сижу и режу, шкурю. — Стаместки-то какие? Мы такими не работаем. — Стаместки-то чо, ты не смотри, что они неприглядные – там сталь хорошая. Это мне кузнец ковал, у вас таких не делают. — Вот тебе каталог, выбирай, какие нужны – я тебе их куплю. — Да мне ничо не нужно – у меня весь инструмент есть. Я знаю же, какая стаместка как именно тащит, как чо. А Я знал, что у него фирменные хорошие стаместки. Ну ладно, думаю, уговорил. Дитор, говорю я, мне ручек не надо, этих пластмассовых. Они в руке не держатся, потеют. Я деревянные сделаю ручки все равно. А там ручка стоит – она просто… лезвие, оно стоит столько же, сколько ручка. Нахер мне эта ручка, если я ее сколочу и все равно выкину?

 

Разумно.

 

  Вот, а одену свою деревянную. Нет, он прислал ручки… Мы там наотмечали всяких стаместок. А потом у нас, потом это, так… <…> Мы, мы сначала вышли на американцев

 

На американцев?

 

Да. Вроде как с ними… Я работы свои показал. Вроде как бы все срасталось, срасталось и чо-то затянулось. Затянулось, а потом чо-то проблемы возникли. Вот. И чо-то там не срослось. Их сюда не пустили. У нас еще город закрытый был (В советский период город был закрытый для заграничных граждан из-за того, что в нем находились оборонные строения и первый военно-биологический институт — прим. Сувалко). А с немцами чо-то протокол о намерениях сразу подписали в Москве, там, тыры-пыры, так как-то… А Дитор – у него такая фирма, он занимался в Москве устроительством, устроительством выставок. Ага, вот. Ну у него, у него такая фирма, что занималась от дорожных покрытий и до космических технологий.

 

А в каком году-то это было?

 

  В 90-м. И вот мы ездили в Гамбург. В 90-м съездили. И тут Перестройка настала, и у нас чо-то так все развалилось нафиг. Тут пучисты вот эти вот все. У нас был уже контракт подписан, мы должны были на полгода туда ехать поработать… И… Вот эта хрень произошла… У нас там раздор пошел, когда только деньги появились – уставной фонд… 80 тыщ марок. А эти давай делить между собой, потому что с нашей стороны был… учредитель… «Модуль», кооператив «Модуль», от архитектуры. Вот. Колизей построили, ну архитекторы.

 

Кировские?

 

Да, да, да. Вот. А они-то на них не клюнули – они клюнули на народные промыслы, на меня.

 

Ага.  Вот. И деньги когда появились – они чо-то делят там, деньги. — Ребята, вы чо деньги-то делите, деньги-то тут вообще-то мои. — Как?! Мы ж в одной лодке плывем. — Ребята, вот когда… А я получал зарплату, на дядю работал…я шкатулки делал там корешковые. У меня зарплата была 150 рублей.

 

И что дальше?

 

Я там работаю, у них работаю. Еще в третьем месте шабашу… И еще до двух, до трех ночи сижу на кухне дома, режу. А у них… У меня 150 рублей зарплата, а у них чертежник обыкновенный получал 900 рублей.

 

На предприятии «Идеал»?

 

Я говорю им на это. «Ребята, а чо-то я не понял – вот когда вы получали вот это, вы как-то и не думали, что мы в одной лодке-то… А когда деньги появились, валюта появилась, то сразу задумались о покупке компьютеров…А мне нахер ваши компьютеры нужны вообще? Вы почему сидите чо-то рассуждаете, делите, а меня даже не спрашиваете?» Вот. И вот этот раздрай пошел. И вот когда туда съездили в Германию, съездили, посмотрели, с Дитором поговорили, а тут раздрай, оказывается, идет. Мы уехали туда в Германию, а между собой генеральный директор и учредители враждуют. Я отправил в Германию работ своих лет за 10, наверное.

 

А вам за это заплатили?

 

Я получил оттуда только частный заказ на изготовление фамильных гербов Дитора. Из красного дерева, значит, вырезал. Я нарисовал два проекта – он оба утвердил. Говорит: ну, один я брату подарю, а один себе оставлю. По 8 тысяч дойче марок мы взяли за каждый герб – вот все, что я получил.

 

А что на них купить можно было? 

 

Ну машину можно было купить легко.

 

Большие деньги. 

 

Так я его сделал за месяц. Это так все, знаешь, между, между пивом.

 

А на что потратили?

 

На жизнь.

 

На жизнь?

 

А что – у нас не платили ведь деньги по полгода…

 

А, девяностые…

 

По полгода зарплаты не было. По полгода зарплаты не платили – а у меня семья: двое детей, в школу ходят… <…> Я вот в Калининграде живу, в старом районе, старые немецкие виллы там…

 

Вы там живете?

 

Ну жил, жил…  Щас-то здесь. Так у меня брат и мать там живут. В Кенинсберге.

 

Вы когда в Киров перехали?

 

В 80-м, после Олимпиады. Я Олимпиаду отсмотрел и сюда приехал, вот. Олимпиада в августе была – я в сентябре сюда приехал.

 

А почему?

 

Так я учился там, а сюда по распределению приехал. Раньше распределение было.

 

В Калиниграде учились? В Москве учились?

 

Нет. Я учился в Абрамцеве, в Подмосковье, а я родом из Калининграда. А приехал сюда.

 

Не жалеете?

 

Понимаешь в чем дело… это ссыльная губерния .Тут каторжников же ссылали в эту губернию. Тут край-то такой – зима 8 месяцев, снег лежит. Это так утомляет.

 

А чего не переехали обратно?

 

Парень, вопрос такой интересный… Кто б мне дал денег, чтобы где-то купил квартиру и переехал. Вот так вот взял и приехал, и жил бы там. Ты бы, наверное, скорее всего, никуда бы и не поехал, а поехал бы в Калининград. Я вот оттуда родом, мне там все подходит… Ну что вот ездил, полгода прожил в позатом году. Я поехал на месяц, но задержался на полгода.

 

Как так получилось?

 

Да что-то, я ж не работаю нигде. Мне что-то не в напряг. Тут с одними друзьями встретился, с другими. У мамы там остановился. Порезал, я с собой инструменты взял.

 

Вы с собой носите?

 

Нет, не здась – я так просто показал. Инструменты с собой, стаместки там, взял полуфабрикаты кое-какие. Заказик получил там – герб Кенинсберга вырезал, продал за 800 евро.

 

Неплохо. Можно жить.

 

Живу, пью. Там ребятам помог – они там мебель делали из массива. Я им там резные накладочки сделал, тоже так это. Тут второй там часами занимается – реставрацией старинных часов. Я там, где-то чо-то не достает – я подрежу там чо-то… Да и так вот потихонечку так вот, пока маме не надоел…

 

А как вы решили вообще пойти учиться в Абрамцево? Как это произошло-то? Вот, я 8 классов окончил в 72-м году. Параллельно я учился в художественной школе в Калининграде. И там раскорчевывали старый немецкий лесопарк, и там   старые липы убирали, старые липы убирали и мы их к себе в художественную школу таскали – вот это вот липу, коренья там, все. И где-то с третьего класса начали учиться резьбе. Галина, Галина – я забыл как отчество ее, преподавательница – она в свое время оканчивала Абрамцево, училась в Абрамцеве. И она нас научила, стала приучать немножко резать. Вот я стал резать. Ну, резать-то я еще раньше резал, я еще с садика… Первые 15 копеек  в своей жизни я заработал в садике. Я вырезал лодочку из коры, из коры, и продал ее этому – начальнику, сынку начальника цеха за 15 копеек. Купил себе 2 эскимо – эскимо стоило по 7 копеек. Вот… И вот потом вот, говорю, художественная школа, и где-то с третьего класса стали резьбой заниматься…  Выставка на ВДНХ была в Москве, послали мы работы. Вот. От школы было – общая работа там такая… Мы все вместе резали из коряги-то… И мои, моя выставка на ВДНХ. Это был год где-то примерно.. ну до 70-го даже, где-то может даже 60-т какой-то год. И после этой выставки в Москве нам выделили – раньше ж художественная школа была во Дворце пионеров, а потом нам выделили отдельное здание возле Зоопарка. Вот щас вот школа художественная возле Зоопарка в Калининграде. В Калининграде будешь – сходи в Зоопарк.

 

Схожу. Можно я пока вас пофотографирую, ладно?

 

А меня – ладно…. Вот. И вот выделили отдельное помещениевот это вот, художественная школа, значит. Я окончил эту художественную школу, а у меня друг – Витька Пуховский – мы вместе с пеленок росли. Витька Чернобрыс, Вовка Несин, Карпиза – это я – мы друзья. И у него, он в один год потерял и маму, и папу – сиротой остался. И вот мама его моя в школу художественную, где я учился, пристроила. Ну он старше меня на два года. И вот он окончил школу и поехал в Абрамцево, поступил в Абрамцево. Вот. Приезжает, делится впечатлениями: «ой, Володька, там вот такая классная, там резьба – ну Богородская игрушка вот эта вот, знаешь, там, Сергиев Посад-то там, Богородское там дальше». Я ж туда сначала распределился, в Богородское. Вот, но не поехал туда. А Олимпиада-то… доллары не приехали, строительства никакого, опять общага. Жена начала говорить, что в общагу не поедет. А здесь (в Кирове — прим. Сувалко) квартиру мне сразу дают. Сюда вот я приехал за квартирой.

 

А, по распределению в Кирове дали квартиру сразу?

 

Да, да.

 

В собственность?

 

Так раньше не было собственности – просто дают квартиру и все.

 

Ничего себе.    Я из-за квартиры и приехал. Вне очереди и все.

 

То есть фабрика давала жилье, да?

 

Да-да, фабрика. Я поехал в Министерство, что на Кржижановского находится в Москве. Я перераспределился. Сначала был в Богородское распределен. Туда вот, за Загорск-то. Вот, а потом пошел перераспределился сюда. Приехал, мне – вот квартира на тебе, все.

 

А где квартира-то?

 

В Садаковском. Вот там как раз мебель – ой, мебель – там и мебельная фабрика была, и вот филиал по капокорню,  шкатулки из капокорня делали. Вот, вот там я и работал.

 

А когда вообще решились заниматься именно капокорнем?

 

А как сюда приехал. Я даже и не думал о нем. Я его видел только в Загорске. Смотрю – шкатулка вся из капокорня. Я и не думал, что я здесь буду. И вот тока в 72-м году приехал в Москву, как раз это было… Фил Эспозит там встретил, как раз канадская сборная приехала – ходит по художественным музеям  в Загорске. Смотрю, такие здоровые мужики ходят, жвачки жуют-то… А это оказались канадцы приехали. Профиль – Фил Эспозит. И я пацаненок – мне 15 лет тогда было. Сейчас мне 60 – вот. И вот так вот посмотрел, смотрю – стоят шкатулки из капокорня. Злобино, Мамаево, а щас я с ними здесь работал. У них династия – Злобиных, Мамаевых…

 

Интересно

 

Вот, а было еще в Хотьково. Это, вот Абрамцево сначала остановка, а потом Хотьково идет. В Хотьково есть фабрика художественных изделий. Там кости режут, по кости. И вот они, у них договор был с фабрикой «Идеал», капокорешковые шкатулки, а те накладки костяные на них делали. Вот там, в Хотьково. И вот так вот нас переплело так. Я и там учился, потом приехал сюда. Увидел там вот только первый раз капокорень.

 

Что было дальше?

 

Вот и приехал сюда, ну и что… Я-то думал, ну я вообще-то резчик, ну чо мне-то, ну ладно я нарисую там, [неразб], столяра делают. Правда все равно, конечно, процесс-то знать там, какое оборудование там, чего как это. И вот с 80-го года я до сих пор здесь живу. Так я, оказывается, здесь я больше живу, чем в Калининграде. Я из Калининграда уехал в 72-м году. С 56-го по 72-й год – скока? 26 лет, получается, да?

 

Ну да, да, да.

 

А здесь я уже живу с 80-го, уже 36 лет живу здесь. Хотя приехал сюда, думаю – а, годика три поживу здесь и свалю отсюда.

 

Квартиру, квартиру продам, да?

 

Не, тогда не продавали, тогда не было этого.

 

А поменяться можно было.

 

Ну, вот поменяться можно было.

 

А что вас здесь оставило?

 

А чо… Двое детей, жена…

 

Ну вы здесь жену нашли уже, да?

 

Нет, я женился еще там, в Москве. Она вообще не отсюда. Она из Астрахани. И вообще не русская.

 

А как познакомились-то?

 

Учились в одной группе.

 

В Абрамцево?

 

А потом у нее вот – мы развелись в 2000-м году – у нее тараканы в башке завелись, вот и ушла <.>.Когда женился, вот мы кольца купили, в Столешниках покупали.

 

В Столешниках? Вау.

 

Там и пивнушка была «Яма», в Столешниках. Мы там пиво пили, в Столешниках. Там же салон тоже художественный. Вот тут, тут на углу вот. Там тоже торговали, стояли… И вот прислала мама денег, кольца  купили. Мы, значит, пришли расписаться. Авоська – вот даже не целофановый пакет, а авоська… Вы даже не знаете…

 

Да знаем, сетка…

 

Сетка, сетка – шесть бутылок шампанского в авоське. Мы приходим пешком, там, ну там, вот, в Хотьково, приходим… Ага. Нас расписали так – я говорю: так, а где Марш Мендельсона?

 

Ну, думают, студенты пришли. А где типа бокалы? Потом Болхозов говорит: а где подносик для колец? –А чо у вас и кольца еще есть?

 

Ничего себе, думали ничо нет, да?

 

Ну студенты пришли. Вот. Нас расписали, и поехали. Сначала ко мне заехали домой. Ну мы студенческую свадьбу сделали. Лето, все разъехались. Вера, Вера приехала с Аликом. Алик – директор, этого… брат старший у моей жены, директор комбикормового завода. А жена у него – мэр города, Вера. Вот, а мы – бедные студенты. Вот. Приходят, ну: Владимир, как вы планируете, вот, свадьба у вас там, вот, чего вы, как Женя… Женя там сама сшила себе чего-то, красное платье какое-то такое, чтоб пузо поменьше видно было. Я пиджак у Болхозова на 15 минут взял в долг. Пошли, расписались…

 

…приходим, ну а как дальше-то. Вера: чо, а сколько гостей-то будет? Я говорю: хрен его знает, щас выясним, кто прибежит в общаге, кто еще на каникулы не уехал. Из комнаты я все вынес, из комнаты. Столы поставили только. Ребята, кто выпить хочет? заходи ко мне! Вот. Отпраздновали все это. Вера: ой, все неправильно [?] – они коммунисты-коммунисты такие. А я даже комсомольцем не был. Вот.

 

Никогда?

 

Пионером был. Ну пионером по возрасту надо, а комсомолом из принципа. Я сначала хотел вступить, а меня не приняли, потому что я хулиган. Я, у меня было поведение там – плохая оценка. Вот. Четверку ставили двоешникам, а у меня три было по поведению. А это все. Колония, блин. Вот. И Вера Дмитриевна Горбовская, классный руководитель у меня… Я говорю: Вера Дмитриевна, я не хочу учиться девятый…

 

десятый класс. Я уже устал и от вас, и от школы. Я пойду…. Зачем мне эта химия, физика?.. Я, я вот резать хочу, я буду резать. Я уезжаю. Она мне написала характеристику – я прочитал ее и говорю: Вера Дмитриевна, и куда я с такой характеристикой поступлю? вы хотите, чтобы я у вас учился дальше?

 

Сработало?Переписала?

 

Переписала. Я уехал. Поступил я – на пятерки все сдал в Абрамцево. Приехал в Сергиев, в Троице-Сергиевскую лавру приехали перед последним экзаменом. Чо, пацаненок я, 15 лет мне. А пацаны-то были, с кем я поступал-то, после армии уже, взрослые. Нахерачились мы, в Москве, по метро погоняли негра.

 

Нас в милицию забрали. Так чо: мы едем – раньше до часу метро работало…

 

Оно и сейчас до часу.

 

Сейчас до часу работает.

 

Сейчас до часу тоже, да? Вот. Едем метро и так – ну анекдоты разговариваем, с [неразб] едем, из пивной. Вот, едем, чо-то анекдоты рассказываем, стоим, а потом, говорит – Юра-то мне Александров – говорит: Володя, присядь-то. Я говорю: ой, товарищ, говорю, подвинься. Ну я не вижу чо кто сидит, ну просто между собой беседуем четыре человека. А он: о, я есть не товарищ, я есть господин. Это чо такое? Обернулись – сидит негр. Юра Александров: нихуя себе. Вчера только с дерева упал, а сегодня уже господин. И мы давай его по эскалатору гонять. Вверх-вниз. Эскалатор вниз опускается – мы его вверх гоним.

 

Ну чтоб по сменам был. И нас в милицию забрали за издевательство над негром. Так мне потом Пухов [?]  рассказывал: он учился в Технологическом институте, но он это – на графика. Вот. Жил он с негром. У негра, видно, у них 8 детей – американец негр. Вот. И говорит: вот, говорит, я самый последний, уже в семье денег не хватало, вот меня и прислали сюда в Россию учиться, здесь у вас самое дешевое. Вот. Этот там в Америке учится, этот во Франции, этот в Германии, этот в Англии, а на меня денег уже не хватает – вот в Россию послали. И вот они переписываются между собой, раньше-то не было телефонов, 70-80-ые годы.

 

Говорит, у них там, говорит, Ку-Клус-Клан есть, там, знаешь, это, расизм, все прочее, говорит. Ну их пиздят один раз в день – один раз в месяц, блять. А меня чуть ли не каждый день пиздят – у вас тут нету ничего. Пиздят в Москве – никакого расизма нету.

 

Классная история. А как студенческие годы вообще проходили?

 

Великолепно. Я ж учился – я в 72-м году поступил, а окончил в 80-м. Я учился почти 8 лет. Хотя там учиться 4 года надо.

 

А как так произошло?

 

Так выгоняли меня.

 

Выгоняли? А как восстанавливались?

 

Приеду – восстановлюсь – поучусь.

 

Там заново нужно было пересдавать экзамены или что?

 

Не. У меня как бы, ну там. Первый раз меня выгнали – я отучился с 72-го по 74-й. Два курса окончил, вот. И из-за поведения там – ну не история с негром, там другие истории уже, в общежитии там.

 

А какие, например?

 

Аморальные.

 

Ну например?

 

Ну начиная с пьянства и кончая сексом.

 

Какой ужас!

 

А у нас блюли, у нас секса не было раньше, в России.

 

Ну что это значит – «не было секса»? Это же вранье.

 

Дети-то откуда-то все равно брались…

 

Ну конечно.

 

Запрещено это было в общежитии, как. У нас даже разделили – общага: первый этаж – ну как бы общий, там, подсобка [?], второй, третий этаж – мужской, четвертый, пятый – женский. И даже двери поставили, разделить, чтобы через вахту, через первый этаж подниматься.

 

И как решали этот вопрос?

 

Просто меня выгнали. Я двери там спилил. Мы двери отнесли – в реку выкинули нафиг. Ну меня выгнали – мне все равно терять нечего. Мы с Сашкой Гейнцем – Сашка Гейнце, это тоже, он немец по национальности, но он русский немец, он родился здесь, всё. Он, кстати, в Богородском-то и работает щас, по-моему, в Богородском.

 

До сих пор?

 

Вот на 100-летие училища я приезжал, а 130-летие уже не ездил. У меня компьютера нету, я и не знал, что 130-летие отмечали. В Загорске же и было это, да. Вот. И Сашка Гейнце, он, по фамилии Гейнце.

 

Гейнц?

 

Не-не, ГейнцЕ.

 

Гейнце.

 

Гейнце. Мы с ним вместе поступали в 72-м году, но он старше меня – он после армии был, а я после 8-го класса. И вот. Он на камень поступал, он такую статую привез, такую здоровую статую. Он ее выдолбил из мрамора.

 

Вот, на это… Я говорю: это, Саш, сам делал что ли? Я говорю: я даже не знаю, как это, камень обрабатывать; я только дерево могу резать, а камень – это ж твердый мрамор. Вот. И короче: нас с ним вместе выгнали. За неуспеваемость. Мы сдавали, сдавали мы хвосты, пошли сдавать-то, а там одни евреи. Ну 95% преподаватели – евреи. Ну и директор – еврей, соотвественно. И процентов на 50 учащихся евреев. Стукачество – все вот это вот, знаешь. Тяжко, тяжко. Я в армию попал – думал, там хоть евреев нету. Хрен да я там угадал.

 

Чо и в армии отслужили?

 

После того как вы…

 

Я в штаб дивизии попал. Командир дивизии, генерал Петренко. Начальник штаба – Иван Иванович Иванов. Русский. А все остальные заместители служб – евреи. Одни евреи.

 

Зарплаты у них самые высокие – больше чем у начальника штаба. Я думаю, ну… У меня – я в оперативном отделе писарь, в оперативном  отделе штаба дивизии – у меня начальник – Давид Маркович Кудрявцев. В девичестве Фридман.

 

Фамилию жены взял, что ль? Замаскировался?

 

Давид Маркович.

 

А в каком году вы в армию попали?

 

В 74-м.

 

Вот после того как вас взяли.

 

Как меня выгнали, да.

 

А потом как вы восстанавливались?

 

Ну вот я армию отслужил, приезжаю… Юрий Яковлевич Цыпин, директор училища. Я приезжаю, захожу: здрасьте. Он… я заметил, что он меня не узнал. Хотя он меня – когда он меня выгнал, он сказал, Карпиза, чтоб твоей ноги здесь больше не было…

 

А тут я из армии, с хорошим характеристиками, такой после армии. И вот он такой сидит – он чем-то похож на, у нас есть, ведет-то прогноз погоды вот еврейчик, тут-то такой, не Фридман, другая фамилия какая-то…

 

Не знаю.

 

Ну здесь у нас, местный, вятский. Копия Юрий Яковлевич Цыпин. И он так очки на лоб… А у него еще, он говорит фальцетиком, фальцетиком так говорит – как Петров, Петров-то, хоккеист-то. У него ж тоже фальцет такой, этот голосок, голос… как у пидараса. Вот, и Цыпин так: ой, а что вы думаете, Карпиза, я вас не узнал? узнал; ну что – я человек маленький, я всего-навсего директор; как решит Педсовет… И блин, у него помирает жена.

 

 

 

Жена помирает… А у него, а у него там это: он борется за нравственность, а сам несет похабщину. А та – ей, вот, ну когда мне было 14, ей было 24. Ну, знаешь. А ему-то было уже – ну, пенсионный возраст. Она, она… Так моя жена Марика родила мне, сына моего. Марка Владимировича Карпиза. И она, они вот – чуть ли не в один день рожали-то. В Загорске там.

 

Ну и что Педсовет решил?

 

Педсовет… Один Педсовет проходит – вопрос ими не был поднят. Брагина Серегу восстановили, Филонова Ваньку восстановили, Аньку Пулеметчицу восстановили, а меня не восстанавливают ни фига.

 

А где жили-то?

 

В Софрино.

 

В Софрино?

 

А что там, как вы там, в монастыре?

 

Не, не в монастыре. Монастырь-то в Хотьково. Женский монастырь.

 

 А в Софрино же тоже есть.

 

В то время там нету ничего. Там просто я встретил одного хрена. И говорю: мне сказали, чтоб моей ноги здесь не было, ни в Хотьково, ни в Абрамцево. Вот. Я хочу подать… Чтоб в общаге я не рисовался…  Я говорю: есть чо? А мы в «Базилике» познакомились с ним. «Базилика» – это пивник там. Ну мы его так называли, он не «Базилика» вообще-то, а мы так – высокое название. Я говорю: можно у тебя тормознуться? Ладно, говорит, давай. Я тормознулся. Только ты скажи, что ты мой однополчанин, ну что мы вместе служили. Только он пришел-то раньше. Я–то вот только пришел из армии… Ну родителям, да, родителям. Хорошо. Мы с ним выпили там. Приходим. Он представил. Они: ой, вот какой молодой человек, вы видите, за угол [?], учиться, а вот мой-то не работет нигде, пьянствует только.

 

Я ему пальчиком погрозил, говорю: нельзя так. Вот. Сам уйду утром, покупаю портвейна флакон. Или «Агдам», вот.

 

А где деньги-то брали?

 

А у меня были. Я немножечко, приехал когда после армии, я поработал маленько в Калининграде, два месяца. И поехал восстанавливаться. Я-то в мае освободился – освободился, говорю – из армии, демобилизовался. Вот, а восстанавливаться нужно ближе к осени, к сентябрю ближе.

 

Ну да.

 

Ну и в августе месяце приехал. Вот.

 

А работали вы кем в Калиниграде? Что делали?

 

Да на мебельную фабрику пришел просто, столяром сидел, в уголке.

 

Сложно было, нет?

 

Ну это просто не для меня. Ну так – деньги нужно было заработать. Из дуба там стулья делали, дубовые. Вот. Два месяца вот поработал, заработал себе, чтобы мне пиджак купить…

 

…брюки купить, на дорогу чтобы было. Ну чо, тогда стоил билет 18 рублей от Калиниграда до Москвы и 12 рублей от Москвы…

 

До Абрамцево.

 

Нет, от Москвы до Кирова.

 

А, от Москвы до Кирова.

 

Ну 30 рублей билет. Вся дорога – от Калининграда до сюда – 30 рублей была. В один конец. Ну вот. Ну вот приехал, вот в эту группу, меня на третий курс не восстановили, меня восстановили на второй курс только. Я вот лишний год еще проучился. Я говорю: я в 72-м поступил, ну минус 2 года армия, и в 80-м окончил. Вот в 79-м мы с женой расписались. И в 80-м, 11 января, у меня сын родился. Вот, и мне приходилось за двоих учиться: я думал, она академический возьмет, чтобы… А никакого академического, вот я за двоих учился…

 

За двоих?

 

Да, ну за нее и за себя. За нее сдавал, за нее сдавал, диплом ей делал там, себе…

 

А она чем занималась? Тоже резьбой?

 

В одной группе мы, по резьбе, по резьбе тоже, по дереву. Ну она по направлению из Астрахани училась. И она мне говорит: Вова, может, в Астрахань уедем? Жить-то. Сначала, я говорю, мы – в Богородское распределился я, богородская игрушка где. Вот. Съездил туда, там Беркутов Игорь такой, хороший резчик, сильный резчик. А я туда мастер по художественному, по резьбе должен был по направлению. В училище – у них там свое училище есть. Вот. Приехал, посмотрел: жилья нету, общага. Жене приехал, рассказал: не, говорит, Вова, поехали в Астрахань, мне там квартиру сразу дадут. Ну я туда съездил с ней. Там половина нерусских. Вот. Я думаю: либо я кого-нибудь зарежу, либо меня там зарежут. Ну понимаешь, там…

 

Жестко?

 

Вот. Я говорю: не. И вот. А ребята съездили у нас на преддипломную практику сюда, в Киров. Приехали [неразб]. Говорят: ой, там… Я  приехал сюда, с директором переговорил. Говорю: вот 2 молодых специалиста. Нам…. Мне зарплата не столько интересует, сколько квартира. Да, говорит, есть у меня. В Садаковский отвезли, показали: вот выбирай. Вот 2 двухкомнатные квартиры, никто там не жил – только дом построили. Вот трехкомнатная, но трехкомнатная с подселением. Я говорю:  не, не, давайте без подселения. Двухкомнатная, ну я с одним ребенком. Ладно. Жене, приехал, говорю: вот так и так, поехали туда. До Москвы недалеко, ночь переспал – и в Москве. 13 часов езды.

 

А жена тоже, да, на фабрику на эту же устроилась?

 

Да, да, да. Ну она 9 лет не работала – просто с детьми сидела, занималась. В 80-м году у меня сын родился, а Марина уже здесь, в 82-м году родилась. Марина… Она с ними сидела пока, вот, потом на полдня вышла на работу, когда в школу они пошли.

 

На полдня. Она полдня работала на фабрике, причем фабрика – вот так вот, через дорогу.

 

А, в Садаковском она работала?

 

Да, да, в Садаковском, где вот капокорень. Ну она по росписи, там пришла на роспись, роспись. Вот так вот и жили.

 

И работали только на фабрике, да?

 

Здесь? Здесь, да – только на фабрике.

 

В смысле, надомного ничего не было, да?

 

Я и дома работал свое. Я и…

 

Не-не, я имею в виду, а вот дома делали на фабрику что-то или для себя?

 

Не, это так, для души, для выставок там. Я ж во всяких выставках участвовал. Вот. Вот это для себя.

 

Дополнительно не продавали ничего, да?

 

Раньше нельзя этого было ничего этого делать, раньше этого не было.

 

Да, я понимаю, но все равно.

 

Это вот, даже в художественный салон я приду – у меня не примут эти вещи. Я должен быть либо членом – ну я вступил в молодежную секцию Союза художников, молодежную. Вот. Тогда мне дали корочку, что я молодежный; у меня стали принимать.

 

Только вот здесь. А так раньше нигде. Это щас везде все есть, щас где угодно можно сдать. А раньше…

 

Да, понятно, понятно.

 

В Москве-то мы это так, знаешь, в нарушение закона мы торговали. У художественных салонов стояли вот. Вот мы нарежем за неделю там чо-то, нарежешь, маски, маски вот эти все резали. Вот приедешь – раз продал, чо, сивуха [сипуха?] 30 рублей. А там нужно и выпить, и покушать, и бумага, и краски купить, ватман купить… Вот стояли. Вот в Столешниках продавали там, в салончике. Вот. На Октябрьской. Это членов Союза художников РФСФР художественный салон был. И вот на Киевской. Это вот, там такой как бы проулок на Кутузовский проспект как идти – от Киевского вокзала, вот там в проулке…

 

…Художественный салон членов Союза художников СССР. Вот мы там стояли и торговали. А чо – 15 рублей, 10 рублей, 25 рублей.

 

Понятно.

 

А сивуха [сипуха?] 30 рублей. А тут чо, вечер посидел – тридцатник в кармане, тридцатник в кармане. Приезжаем в Москву, пятачок – тогда пятачки были – пятачка нету пройти, жетон, то есть не жетон – пятачок опустить. За кем-нибудь пристроишься, проскочешь, доедешь. Заходим – на Октябрьской – заходим в «Шоколадницу». В «Шоколадницу» сначала, сначала это, в кафетерий заходишь, сосисочки с горошком и взбитые сливочки. Похаваешь, ты же голодный. Похаваешь, потом, ага, продал еще – в бар, по коктейльчику пропустим. Потом, ага, все закрылось. Ресторанчик. Денюжку так поделили, так, ага, побольше куда-нибудь подальше спрятал, поменьше, которая пропить, сюда положил. И в «Шоколадницу» уже в ресторан.

 

Какие коктейли тогда были?

 

Разные были. Куча всяких разных.

 

Ну любимый какой?

 

Сходу не помню, это ж было так давно. Щас мой любимый коктейль называется отвертка. Нет, на самом деле: отвертка. Ну это 50 на 50. 50 грамм водки, 50 грамм соку апельсинового. А там коньячные какие-то были, там смешанные, сложные.

 

Щас я подумаю, да, может, может…

 

Кубинские, с ромом были кубинские эти. Голубые вот такие вот, они крепкие были. Тоже ром-то вот он – где-то под 60 градусов.

 

Давайте повторим просто.

 

А сколько платили вам на фабрике?

 

Ну этих денег хватало?

 

Это хватало, чтобы не умереть. Хотя это… Ну что вот…  У меня дети выросли на кашах. Каши.Хлеб, молоко, каши. Все.  Ну у меня еще тогда не было земли. Я ни картошку не сажал – я картошку покупал. Картошка стоила – от 8 до 10 копеек килограмм. Вот я с осени закупал, там, мешка четыре. Выкопал – я на первом этаже живу – выкопал погреб. В погребе она у меня хранилась. А потом тоже стали цены… Мне уже на картошку стало не хватать. Уже картошка стала 20 копеек, 50 копеек, 80 копеек, рубль. Мне уже моей зарплаты не стало хватать. А я работал один, жена не работала. Мы жили вчетвером на 115 рублей, так 115 рублей-то грязными. Там подоходный налог вычтут, профсоюзный, за квартиру, и выходило чистыми деньгами рублей 90. Вот это на еду. Так еще нужно было одеться. Ну я, благо, я шил. Ну, брюки. Жена верх шила – рубашки там, пиджаки, – а я штаны.Вот. Мы из старых джинсов. У меня дети ходоили модные, знаешь, так. Тогда ведь не было ничего, не продавало, а у меня все в «коттоне» ходили.

 

А когда… а вы работаете до сих пор на фабрике или нет?

 

Фабрики уже не существует. Все развалилось, все…

 

Там же что-то осталось еще.

 

Все продано. Даже там на Бородулина что, вот под мостами там, это… Тот филиал-то про капокорень – он давно, в 2003 году продан. А вот основное, головное предприятие как бы, которое под мостами на Бородулина, на Комсомольской площади там, оно вот недавно продано. И то там остатки уже фабрики.

 

Ну да, там есть что-то точно, я ходил к женщине этой. Ну мы ходили там, господи, по купобарам, там они делают стаканчики… Как раз вот берут весь материал вот с этой, с этой фабрики?

 

 

 

В общем, у нас… Сейчас вот только зарождается, недавно вот выставка закрылась. Выставка была на [неразб]. Вот Володька Солоницын с Ленкой Солоницыной…

 

 

 

А до какого года вы проработали на фабрике?

 

До 2003-го.

 

А потом ушли в свободное плаванье, да?

 

Никто никуда не ушел. Уволили меня. Просто Феликс [неразб] говорит: ой, говорит, да, вы пришли возрождать народные промыслы – ну они как бы агитировали-то когда фабрику покупали – ой, у вас зарплаты низкие, вот мы щас придем, у вас зарплаты будут в пять раз больше. А они пришли откуда? – Из водки, из гастрономов пришли. Я говорю: Феликс [неразб] а вы где капокорень-то будете брать? вы о чем думаете-то? А вы где брали его, капокорень-то? Я говорю: да как где? У нас был инженер, изыскатель, который полгода по лесу ходит, ищет, где капокорень.

 

 

 

Составляет, на карту наносит это, потом бригаду, технику – едут и привозят его. А чо, а где его продают-то? Я говорю: нигде не продают, сами заготавливают. Потом этот процесс длительный: пропаривание, сушка, прочее. Сейчас можно купить, но он таких денег стоит.

 

Невыгодно получается.

 

Он же  килограммами продается. Вот карельская береза… Я не знаю, сколько капокорень, просто Игорь Долгих тут вот недавно покупал карельскую березу – стоит 890 рублей килограмм. А кап – еще дороже. Ну он сам ездит, потому что он сын изыскателя Михаила Петровича. У него щас наметки-то отцовские есть. Ездют в Челябинск.

 

В Челябинск?

 

 Да.

 

Я полгода работал тут, в Челябинской области.

 

Ну там ближе к Уфе. В Челябинской области.

 

А, я в Сатке работал. Это по дороге в Уфу от Челябинска.

 

Вот, там вот, там вот и заготавливают.

 

Серьезно?

 

И еще заготавливали в Абхазии. Но в Абхазии – тут-то березовый кап, березовый, а там черной ольхи, в Абхазии. И там капы есть по полторы тонны. Вот в человеческий рост. Там черная ольха растет. Вот он вот такой. Там в горах все это.

 

А чо сегодня-то как, как вообще? Вот в Советское время вы делали для кого этого? Для производства, для «Идеала»?

 

Ну в мою задачу входило образцы сделать, сделать образцы, а по моим образцам делаются уже, тиражируется продукция.

 

То есть там молодые мастеры или кто там?

 

Наоборот, старые все.

 

Старые?

 

Старые. Ой, вот у меня столяр-экспериментатор – Василий Васильевич Злобин, покойничек щас уже. Он еще до войны делал эти шкатулки. Они во время войны на эту валюту зарабатывали для страны: делали капкорешковые шкатулки – отправляли в Америку. Получали валюту за это, покупали оружие на эти деньги.

 

То есть такой промысловый тыл…

 

Портсигары делали.

 

Портсигары делали?

 

Угу. Вот деревянные из капокорня портсигары. Вот. У каждого – а то-то в советское время, вот когда я уже, я в 80-м году сюда приехал – набирали ежегодно человек 10-15 учеников. Каждому столяру ученика.

 

Ну дай бог, если из этих 15 – один, два оставался, которые как бы…

 

Это кто набирал-то?

 

Фабрика набирала.

 

«Идеал»?

 

Платили ученические. Шло как бы обучение. После 8-го класса могли принимать, после 10-го, любой. Вот. Но не у всех это получается. Вот я и говорю из 15-20 человек один-два человека оставалось.

 

В лучшем случае.

 

Да. А сейчас, сейчас – все. Ну щас кто? Щас частные. Игорь Долгих организовал свое производство – такое маленькое, ну там полтора человека работает. И то старички, которые работали на фабрике «Идеал». Не новые молодые люди, а вот старички, которые пенсионеры, там два человека работет: Серега работе и Сашка [неразб]. Я у них тоже поработал маленько и мы там…

 

 

 

разодрались и меня уволили.

 

 В смысле? Прямо разобрались?

 

Так он на меня если бросился, мне в морду давать.

 

 За что?

 

Дебил…. Ну потом еще хозяйке позвонил, Алтынае, говорит: вот меня Карпиза избил. Ты приезжает…

 

А как хозяйку-то зовут?

 

Алтынай.

 

Я ей звонил тоже… Выключен телефон.

 

 У меня есть…

 

Да у меня тоже есть, не берет…

 

Ну Игорю позвони, но Игорь, может быть, тоже пьян.

 

Да ну их…

 

Да Игорь Долгих, вот это сын Михаила Петровича Долгих, изыскателя.

 

А, изыскателя.

 

Да-да. Так вот Игорь-то тоже по лесу, так вот капы-то он сам и добывает, а под них здесь вот, на «Искож», они арендуют там производство. Я год у них проработал… И эта Алтыная – она хочет за копейки купить у меня, копейки какие-то дает. Я говорю: знаешь что, дорогая… Я не знал, что она… я Игорю говорил…

 

3 года уговаривал: Володь, приди. А у них все поувольнялись… Володь, у меня есть заказы, нужно делать, некому делать. Ну ладно, так пришел, поработал, сделал. Говорит: Володь, делай свое, чо хочешь. Там-то, нету у него работы, я свое  делаю. Алтыная приезжает: ой, а чо это такое? – Мои шкатулки, я для себя делаю. – А чо это мое оборудование? Я говорю: слышь, ты… я вообще-то к Игорю пришел на работу; ты там своим противопожарным занимайся, занимайся иди. И вот началось. И вот с этим [неразб] получилась когда драка…. Так я говорю: так он на меня напал, не я на него; я стоял у станка, пилил; он подлетел ко мне, я вот у своего станка стоял; он ко мне подлетел – я чо буду ждать, пока он меня побьет что ли? Я ему в торец сразу дал, он и упал. Вскочил и опять на меня драться.

 

Я станок выключил. Я колотил его и колотил. И говорю: иди. Так он побежал с монтировкой еще. Так оно меня вообще мог убить, монтировкой-то. Я правда дверь подпер, говорю. Слышь ты, дебил, говорю, я щас же милицию по телефону вызову тебя заберут. Она приезжает: так он – он на тебя напал, а у него морда разбита, а у тебя ничего нет?

 

Где драться-то учились?

 

Нигде. Улица.

 

Улица?

 

Ну а потом, а потом что вы начали делать?

 

Дома сижу, работаю, режу. Ну я еще работал – у нас там в Садаковском есть, предприятие открыли, это там, панели делают, то-се. Ну там по резьбе были заказы кое-какие. Там, зеркало резное сделать. Вот. Меня Сюткин – Сюткин фамилия – Сюткин Юрий Николаевич. Он говорит. Двери дубовые отрезал.

 

…в Москву [?] туда же.

 

А как вы клиентов, говорю, находите?

 

А никак. Они у меня сами находятся.  Я немножко известный человек. Хотя… вот как-то все равно – бедновато живу. Ну я… Как Ульянов, наверное: по средствам живу. Мне лишнего не надо. Я вот привык как по-студенчески на 30 рублей жить. И щас как бы… такой цели особой нет. Дети взрослые. Дочка сама себе заработала. Сыну своему я не хочу ничего оставлять.  Понимаете, вот, как это поговорка была…

 

Наследство для дурака оставить – он его пропьет, а умный сам себе заработает. Так зачем я для дурака буду стараться, чтоб он его проебал непосредственно. Я хочу умереть, чтобы у меня ничего не было. Вот ничего не было. Я чо с собой заберу, в могилу что ли заберу. Ну квартира ему останется, квартира, — живи. Так я уехал на полгода, так он и то – намылился продавать. Я говорю: слышь ты, дебил, а ты где жить-то будешь.

 

А он чо говорит?

 

Я с ним давно вообще уже не разговариваю. Я говорю: Марик, ты меня бесишь своим… Насколько я тебя в детстве любил, как вот насколько ты был любимым, настолько я тебя щас ненавижу.

 

А чо он делает-то?

 

Ничо он не делает.

 

А где живет?

 

У меня. Если я вот приеду, я не знаю, есть ли хлеб, есть ли сахар, есть ли чай… Дома…

 

Не помогает, да?

 

Вот Маринка приехала, я говорю: Марина, забирай его.Он меня уже – вот так вот.

 

Так может ей помощник нужен. [неразб]

 

Так этот-то курс.

 

На 45 метров.

 

Нет, ну, там щас упало все это дело-то…тяжело все

 

Ничего себе. А где они?

 

Белгород.

 

Граница.

 

Граница… Так у нее свои проблемы. У нее ребенок есть. Ну она без мужа живет, сама, одна. Вот для себя родила. И еще вот этот вот… Так это ж твой брат. Сколько он у меня на шее может сидеть. Ему уж 36 лет.   Он меня должен кормить-то, а не я его. Я ему говорю, а с него как с гуся вода.

 

Ну да.

 

Как-то мне с сыном не повезло, благо он один. Две дочки. Дочки –то умные. Ну Маринка… Ева-то сейчас учится, раньше-то похуже было, а щас у нее только две четверки.

 

 А где учится? 

 

Нет, ну она в школе пока учится – ей 14 лет. В 7-м классе – вот в 7-й пойдет, в 7-й класс пойдет. Маринка-то все уже. Она внучку – внучке уже скоро год будет. Так и то – я ж рассказывал – вот здесь, на Ленина, приехали покупать телефон. Вот этот. Я говорю: Ева, обоснуй, почему этот, а не вот этот за 2, за 3 тысячи, а вот этот за 7 тебе нужен. Я говорю, Ева, вот у меня 5 и вот мне на пиво еще нужно… Я говорю, мне вот кнопочный. Ну мне вот, я  на выставке первое место занял, мне вот дали сертификат, я пошел, а его нужно использовать – даже там сдачу не дают, его полностью нужно, что-нибудь купить. Ну я купил себе телефон кнопочный, Nokia, там, за 3 штуки, что там <.>.  Ну вот в тот раз вот фотоаппарат купил. А этой нет [???] стоит прилично. 14 лет. Я говорю: Ева, я в 14 лет пошел работать. У мамы попросил – еще нельзя было работать идти, это нужно было, чтобы комиссия, которая родительская, дала разрешение. Мать пришла там это, чтоб я летом на каникулах поработал. Подсобным рабочим. Вот. Заработал я, хотел себе мотоцикл. Хотя у меня был мотоцикл.

 

Отец, отец – развелись они, отец забрал этот – «Урал», матери оставил «Яву» и «Ковровец». Не «Восход» был, а «Ковровец» еще мотоцикл. «Яву»-то ковровцы делают. Так мне 13 лет было. Я его потихонечку там из гаража выведу, бензину где-нибудь стыришь.

 

Ага, смешно. 

 

И вот решил подзаработать себе. Первый месяц 60 рублей заработал. Второй – 90, третий месяц – 110 рублей. А потом мне мама говорит: Вова, вот Саше – брату моему младшему – форму нужно купить, тебе нужно купить форму. Ну там она дешево стоила – 12 рублей эта форма стоила. Нужно на то, ну знаешь… Одна живет, без отца. Отец – она сама его подсадила, ну на химию там, в Петразаводске. Ладно. Я говорю: ладно, мам.  Отдал ей все деньги, которые заработал. На целюлозно-бумажном заводе, подсобном рабочим. Баланс [?] там чо-то, поднеси. Нас было 10 человек, пацанят таких – из неблагополучных семей. Я-то типа как из нормальной, но не полноценной семьи, отец посажен… Я просто для себя хотел… Я говорю: мам, я себе только 25 рублей оставлю, на джинсы. Говорит: это х/б-шные штаны, 25 рублей стоят?! Шерстяной школьный костюм стоил 12 рублей. А джинсы – 25 рублей. Она говорит: это х/б вот это. Я говорю: это не х/б, это «коттон». Так это в Калининграде 25 рублей стоили, а в Москве-то они… Просто у нас портовый город…

 

 Все 50?

 

Да дороже. И 150, и 200. Я когда приехал-то, 200-летие Америки-то было на ВДНХ-то. Там, эти, они 250 рублей стоили, эти американские-то их, двухсотлетние-то, ну так просто…

 

Levi’s какие-нибудь?  Да, Левис, Левис.

 

А что сегодня с капокорнем? 

 

Я говорю: у Игоря, вот, Алтыная, вот у них, арендуют они, выпускают. Борис Воробьев, там, в Садаках, мастерская у него своя. Ну они сами ездят заготавливать в Челябинск. И Мишка Рассохин – но он на москвича работает. Витька Мокшанцев – он в этом, в Измайлово там.

 

 Как еще раз? Мокшанцев? 

 

Мокшанцев. Виктор… Виктор Николаевич, по-моему. Ну он главным художником был здесь. У нас управление было, главным художником. А потом уехал на курсы…повышения квалификации в Москву – и там так и остался.

 

Где работает? В Измайлово? 

 

В Измайлово. Они по выставкам больше. В Измайлово у них там место есть. И Петя Колотыркин капокорнем там тоже торгует. Но это у Игоря он берет капокорень, у Долгих.

 

 А… А вы-то где берете? 

 

А я наворовал на фабрике в свое время.

 

И что, достаточно? КАР. Да я понемножку делаю. Пока есть еще. Ну в принципе я больше резьбой занимаюсь. Так немножко делаю… ну если просят…

 

 А как вас по имени-отечтсву? 

 

Владимир Владимирович.

 

Владимир Владимирович. А то есть прямо так. 

 

Так я не шучу. Батя меня звал Маяковским.

 

 Маяковским?

 

 Ну Владимир Владимирович Маяковский.

 

Да, да, я понял. Ну щас, да, не такая приятная коннотация.

 

 А сейчас Владимир Владимирович у нас есть.

 

 А фамилия еще раз? 

 

Кар-пи-за. На «а», не «о».

 

 Я смотрю, какая фотография. 

 

А это я на военном билете. Военный билет потерял, фотографию только нашел.

 

 Класс… А это… а если я закажу что-нить у вас – сделаете? 

 

Смотря что… Может, ты закажешь тебе ракету сделать – ракету я не умею.

 

Не, не, не, ракету не надо.  Я не знаю, что хочу.. Мне очень понравились в музее, в «Приказной избе» эти… штуки для чая. Ну такие шкатулки деревянные.

 

Шкатулки типа чашки? Ну да, да, чашка такая. Так это Першина, Першина.

 

Першин? 

 

Першин. Герман Петрович. Там был целый… У него был набор: самовар там был, поднос и чашечки вот эти.

 

Он не делает? Он жив? 

 

Умер.. Нет, ну я могу, Борис сделал. Вот на выставке были чашки – это не проблема зарезать [?].

 

А что делаете еще? Вот дочка приезжала.

 

 Красивая… 

 

Красивущая.

 

Это она риэлтор? 

 

Да. Так сейчас сына, сына… А ну вот, вот я дома – в Калининграде – сидел, резал рамочки эти.

 

А что еще?

 

Ну там полистать можно.

 

Листаю… А ну вот – животные, да? У вас там животные… 

 

А, щас, погоди… Это старые. Это вот год козы был, козла я вырезал… Это старенькие совсем. Это брат. [неразб] герб-то.

 

За 800 евро.

 

Ну вот такой вот.

 

 А кто купил-то?  Я в Немецкое землячество пришел, там Немецкое землячество есть [неразб].

 

 Ваще, Кенинсберг… Классно, да? Это где? Это в Калининграде, да? 

 

Это Калининград. Это вот из окна у матери.

 

 Не, не, не, не надо его бить, не надо его бить – он переворачивается просто. Он просто вертится. Нет, я правильно держу, он просто вертится. Да, да, да. 

 

Это вот, ну просто новые коттеджи понастроили там вот такие, в Калиниграде на моей улице, где я жил.

 

Красиво.

 

Вот этим дубам – вот эти дубы, дубы-близнецы – 900 лет. Вот там костел. Кант, Кант под ними гулял.

Ага, ага.

На самом деле!

Да, да, да.

Я покажу потом могилу Канта. Костел, там дальше она. Поехали [неразб].  

А шкатулки делаете? 

Ну да, [неразб].

Такие почем? 

Да это я привез отсюда, я просто там…

Показать? 

На подарки, на подарки. [неразб].  Возле форта. Вот форт. Три короля там. Кенинсберг, Ворота солнца. Тут руины, вот так вот все в руинах… [неразб]

Другие фотки. Да нормально все, нормально.

 Оно должно ехать.

 Да, я знаю.

Едет же.

Не, не едет. 

Надо перекачать [?]. Это он глючит.

Не, не глючит. Это просто видимо такие у него настройки, не? 

Непонятно. О, я знаю, что надо делать – ворону.

Ворона, вот она курсовая работа…

 Курсовая, в смысле? 

Да делал я тогда.

 А сколько такая может стоить? Ну не такая, может, немного другая? 

Да надо просто нарисовать. Я не могу сказать сейчас, сколько там. Она вообще не здесь, она в Калининграде там стоит, у брата.  Вот дочку щас покажу… Вот это дочка… Дубовая рамка… Ну я из Интернета взял фотографию. Она черно-белая такая. Я думал, рамочку вырезал ей.  Там дальше-то внучка.

Ну и как ей – понравилось? 

Так она знает. Мне-то [неразб]. Она все это видела, как я все это делаю.Для нее это не новости. Это для кого-то других… Приезжают там… Я вот сегодня показал, там, ножи какие я делал. Сегодня буквально.

В магазине? 

 В магазине тоже, но я показал, не – уголовнику.

Уголовнику? Какому? 

С Марины…. Он десять лет отсидел, Борис. Вот, пришел чо-то, мы разговорились с ним, я сначала не знал, кто это такой, а потом говорю: ой, у нас же дети в одном классе учились. Костя с Мариной, говорю, в одном классе учились. Я говорю: так Костя-то еще ухлестывал за Мариной. Вот, и мы познакомились [неразб]. Она с ним развелась, он человека… А потом, он мне сегодня сказал вот: я его не резал…его сын убил. Не я его, говорит, убил, а отсидел 10 лет. Я говорю: и как ты сейчас будешь? Живет через стену с этим. Я говорю: и как ты?  А он говорит: никак. Я говорю: так а чо, 10 лет не жалко? Вот мы с ним выпили, и мне Ленка позвонила. Я говорю: ладно, я щас в город съезжу. Я говорю, не, говорю, я чо-то такого не понимаю. 10 лет – это ж вот так из жизни вычеркнул. А просто он так оказался: вот у него дома, у него весь дом в крови, они вместе пили, проснулся… Он-то еще говорит: я шел, смотрю, говорит, валяется; я говорю, ну я и говорю: Сашка вставай, говорит, пошли пить. Пошел, у него же спирт и брал. Спирту выпил, потом рассвело. Он же рано встает, часа в три. Рассвело…

А у него коттедж, замечательный. Ротвейлеры, два, бегают по периметру. Это хорошо, богато так жили. 10 лет. Жена, конечно, не дождалась. Щас, говорю, где, как, чо? Да вот с Костей щас шабашим по строительству, там то сё. Я говорю: так ты чего-то пьяный-то. Он говорит: вот третий день только пью, не пил до этого. И не пей тогда, не надо. В общем, у нас щас народ здесь вот… Что мне было удивительно, когда я сюда приехал… Я сам не святой, не святой я, на самом-то деле. Вот. Но я когда сюда приехал мне бросилось в глаза, что народ здесь пьет. Вот. Как праздник какой – ни одного трезвого человека не увидишь.  Как будто весь город пьяный. Ну может щас немножко все снивелировалось. В Калининград приехал – а и Калининград стал не лучше.

Да? 

Также – бомжи есть, такая же хрень. Сидят всякие эти заменители пьют. Вот у нас щас фуфырики пьют, чо он – 17, от 17 до 22 рублей. Вот эти фуфырики. Что он – 75 градусов, средство для волос.

Я в садике, в садик мелкий ходил. У меня вокруг, рядом там, бомжи за забором пили Холодок в пакетиках. КАР. Ну я знаю, пакетики, было… Да знаю, знаю. Так от этих – я знаю 6 человек только в поселке нашем, которые от этого сдохли. 6 человек – это только я кого знаю. А сколько их вообще мрет?

Я говорю: ребята! Вот они идут и я иду… Ну там кто помладше: дядя Вов; кто постарше: Володь, дай 20 рублей. Я говорю: ребята, не даю я на фуфыри, не даю, из принципа. Смерть за свой счет. Нету выпить ничо – не пей. Хочешь выпить – заработай.

Ну да.

Я всем: в жару пить крепкие напитки – себя не любить.

 Накроет, на два дня.

Я говорю, дочка приехала. Я говорю, ладно. Со второй женой тоже разведен как бы, я думаю ладно: чтобы она с сестрой повидалась, с Евой. Я говорю: Марин, приезжай в Костино, мы там встретимся. Взял 2 бутылочки водочки, бутылочку коньячку. Ну просто чтоб к Маринке приезжаю – у нее там коньяк. Папка, я говорит, не пью больше. Ну пивка она попила. Трешечку пива я взял. Марику тоже говорю: тебе только пиво. Да ему вообще нельзя пить ничего. По идее. У него эпилепсия.

 А… 

Он лекарства принимает, ему вообще нельзя пить. Ну он не слушается. Я ему сразу сказал, говорю: Марик, ты можешь жить как хочешь – твоя жизнь, как хочешь, но чтоб я этого не видел. Один, два раза увижу. Прибегает там: с Мариком в магазине случилось, там, пена изо рта, в конвульсиях бьется. Я говорю: я тебе говорил – не пей. Не пей, пить тебе нельзя. Ты же лекарства принимаешь – пожизненные лекарства. «Финлепсин» он принимает. Оно как бы расслабляет мозг, а этот-то, алкоголь… И вот получается там… Марик, говорю, не нужно. И вот мы вечер просидели, ну чо, трешечку пива выпили, выпили. Ну, Маринка, Марик, я, Катька-то нет. Водочку – я себе отвертку. Вот мы с Катькой выпили бутылку водки – все.

 Это жена бывшая.

Да-да.  Вторая жена.

 Которая мусульманкой стала? 

Не, не, не. Мусульманка не пьет ничего вообще.

Так я и думаю… 

Не, не, не. Катька, Катька. А эта умирает, умирает, у нее рак. Я у Марика спросил. Я говорю, Марик, для меня она умерла. Вот мы с ней развелись в 2000 году…  Все, она для меня умерла, для меня ее не существует. Все. А у нее щас рак. Так, блин, все равно ведь съездила в Израиль. Там операцию ей делали. Грудь отняли. А все равно уже поздно… Вот видно, видно, она это Маринке позвонила, чтобы она приехала как бы последний раз повидаться. Вот дочка-то приехала. Она остановилась не у меня, а у нее… Ей это здорово… Я говорю… Религия – это… как сказал классик маркизма-ленинзма, религия – это опиум для народа. В маленьких… Нет, опиум, опиум – это, в принципе, хорошая вещь. В маленьких дозах. В маленьких дозах – это лекарство. А в больших дозах – это наркотик. В маленьких дозах это обезбаливает, а потом уже привыкаешь. Также и религия.

Я ее и начал, начал ее спрашивать, я ж не заметил, как она в это все попала. Потом смотрю как-то вот… Просыпаюсь – просыпаюсь – я и спать не ложился, ночью работал. Она приходит. Достала свои эти арабские талмуды. Я говорю: чо это за ерунда? Я говорит, решила арабский изучать. Я говорю: и зачем он нам нужен, ваш арабский?  Так как, говорит: Коран читать. Я говорю, а зачем нам Коран? Так как: у тебя Библия есть. Так мне, говорю, Библия нужна для чего – я не верующий человек. Если я икону режу, я должен знать чо я режу, прочитать, узнать, чо я делаю-то. Я… не то что я верующий. Пожалуйста, я тебе куплю Коран.

Купил ей Коран – на тебе. Нет, это неправильный Коран – Коран на арабском должен быть, а на русском это вранье все. Потом оказалось, что она в мечеть уже ходит год. Я-то не знал даже этого. И ее туда втянуло, втянуло. Смотрю, хиджаб этот стала носить…. Я говорю: что случилось? Так стала… Врать начала. <.>

Ну скорее всего. 

Я говорю, неее, дорогая, ты что. У нее отдельно ее нож, ее вилка, ее ложка. Не дай бог, я вот отрезал ее ножом, там, колбасу – все нож осквернен, нужно выбрасывать.  Ну осквернен… Это она не ест, это она не ест, это она не ест. Покупает только турецкую курицу – она по их законам как-то убита, там.

Халяль.

 Вот. Она для себя отдельно, для собаки отдельно, для нас с Мариком отдельно, еда. Я говорю: так, ты что. Я тут увидел эту,  Джамилю: ты что-то хочешь? Ей 25 лет было, Джамиле. Она выглядела как 60-летняя старуха. В каком-то платье [неразб] она в каком-то ватном халате. Такая вся зашуганная, в этом во всем. Я говорю: ты что, хочешь быть такой же, как эта? Не, не, ты что, — она так… Не прошло и полгода – она скатилась до такого же уровня. Приехали. Имям – как говорят, вятские – имям культуру не привить.

В переводе на руский язык, это называется: им культуры не привить. Имям, они говорят, имям.

 Да я понял.

 Вот и все. Я уехал в отпуск. Приехали из секции – ее увезли, забрали, нету. Дочка одна дома. Я приезжаю: Марина – она первый курс только отучилась, приехала на каникулы… Я с Мариком уехал в Белгород на каникулы, он второй курс окончил пединститута. Я вот приехал и чо-то Вера мне говорит. Я говорю: не, Вера… Мы неделю побыли в Абрамцево, там, с друзьями, покерогазил. И потом в Белгород поехали. Недельку я там побыл и чо-то… Я говорю: Марик, ты когда поедешь? Да я наверное после сентября. Ну чтоб картошку там – раньше на картошку посылали. Я, говорит, после картошки что – третий курс уже. Я говорю: ну ладно, смотри… Приезжаю домой – стоит Марина…

 А я когда уезжал – купил ведро черники, ведро голубики. Привез, говорю: вот варенье тут варите. Огурцы начинались, говорю: огурцы, говорю…. Марина, помогай мамке. Приезжаю – стоит Марина. Ребята стоят, ну, во дворе, с кем она училась. И она какая-то грустная такая. Я говорю: Марин, чо случилось? Ай, пап, домой. А я так с дороги… Ай, пап, дома, дома давай поговорим. Я говорю: чо, поругалась, что ли с кем-то. Я говорю: так погоди, я вещи не буду заносить, Сейчас это. Сейчас я этот, дезодорант – дезодорант – дихлофос вынесу, побрызгаю. Везде тараканы, чтобы тараканов не занести к нам.

[Говорит по телефону.] Да, свет. Да я в городе еще. Пивко сижу пью. Ща приеду. Щас, через полчасика поеду. Пока в городе сижу, отдыхаю. Да, да, да. Ладно, все, давай, пока. [Закончил говорить по телефону.]

Я говорю: щас, обрызгаем, шоб… В поезде тараканы везде, там пыль, в чемодан залезли. Обрызгал, посидели, ну ладно. Захожу домой – заява на развод. Там, визитка юриста, с кем общаться. Со мной общаться только через юриста. Секта юриста наняла! Гражданское дело, развод, развод. И я говорю: Маринка, говорю, так она где, говорю, она в городе или куда уехала? Пап, говорит, я не знаю, она мне ничо не сказала. Она сказала: ты знаешь нашего папу, я тебе ничо говорить не буду. Ладно, говорю, я пошел.

А я ребятам привез денег. Ну я у них шкатулки брал на реализацию, свои и их. Отдал, Сашке деньги отдал за шкатулки. И к Сереге, думаю, схожу к Сереге, отдам деньги, за шкатулки деньги. Пришел, он говорит: ну давай выпьем, ну выпили. Иду, сидит хромоногий там, с симпатичной девушкой сидит. Думаю, черт возьми, у меня жены нету, а этот хромоногий там с девками. А я месяц уже без секса. Вот.

Я говорю: ой, говорю,а что… И пьют портвейн. Я говорю: а что так это, лето, август месяц, пиво. Они сидят, я говорю: что это, портешок-то, не слабо ли, там, коньячку, там, шампани. Этот-то,Змеешкин-то [?] говорит: а нам это, один… А я и не знал девку-то. Она симпатичная, на Софи Лорен похожа чем-то.

Я говорю, так ладно, это… Динку-то с собой привожу [?]. А оказывается, у нее сын, Костя, учился с Маринкой в одном классе. Папа, ты знаешь, кто она такая: да она там тыры-пыры. Я говорю: Марина, не твое это дело, а у тебя мама чем лучше? чем лучше? Она в другую сторону ударилась. Эта в эту сторону, а эта в другую сторону.

 А как с новой женой-то познакомились? 

А вот с Динкой прожил год. И думаю: не, с ней мне не ужиться, блять, она пьет больше меня… [неразб] Я говорю: мне чтоб семья была, лучше чтоб ребеночка родить, а какого ребеночка-то родишь – какого-нибудь дебила? У меня уже один дебил есть.

Да не, я спираль ведь достану и все, говорит, сделаю. Я говорю: ты кроме бутылки портвейна ничо не родишь. И вот пожили мы около года где-то, месяцев девять с ней пожили. Я говорю: Татьяна Анатольевна, досвидос, досвидос.

И так вот как-то по работе, по работе столкнулся. Она на инкрустации шкатулок сидела, у вот этого, у Холодицина [Солодицына?], соломку инкрустировала. И меня познакомила Ольга. Чо-то так, сначала по работе как бы – мне заказы нужно, там Петька мне заказывал шкатулки, инкрустированные соломкой, а у него расценки-то низенькие. Я думаю: как хорошо, девки-то уже разогрели, я плачу в три раза больше, чем на фабрике расценки, а они еще больше просят. Я говорю: что-то их как-то нужно притормозить. Я говорю Катьке-то: вот, Катька, принес образцы, сколько будет… И вот так вот потихонечку с ней, потихонечку.

Она на 14 лет младше меня… У нее сын от первого брака. И так как-то, тыры-пыры. Потом….

Это вот Катька, да? 

Катька, да. Потом так типа, жить вместе уже как бы начали. Я говорю, так надо бы это как бы размножаться уже начинать. Она типа: так а если я тебе не рожу, давай так просто жить-то. Нет, чтобы семья была, чтобы нас объединяло чо-то, ребенок. Она: а если я не смогу? Я ей: да сможешь, не ссы. Потом забеременела. Забеременела, все хорошо, вот Еву родила. А ее отговаривали все. У всех одноклассников у нее по одному ребеночку. Я говорю: вы эгоистов растите. Она говорит: так у меня есть ребенок. Я говорю: так у меня 2 есть. Пусть будет еще один. И вот щас не нарадуется… а щас жалуется, на нее жалуется. Я приезжаю, Ева мне…  Я прихожу…  Ну я такой, воскресный папа, как называется. Приезжаю, она мне жалуется: вот Ева там, тыры-пыры-растапыры. Я говорю: а чо ты хотела? Чья вина? Моя или твоя? Человек растет не в полной семье, нету начала…

 Мужского. 

. …из папы. Почему-то мне она, говорит, ничего, а тебе, ее.. Она на нее смотрит. Она… Она с соседкой сядет пивка попить, она: я приду…

А сколько лет-то ей? 

14.

 И пиво пьет? 

Не, мама.

Она вообще не пьет, хотя в детстве пила. Меня тесть чуть не убил. Два года. Приезжает Сашка, похоронили его недавно. Саша приезжает. Еве два года. Посидели, там, тортик, 2 свечки.  Значит, я сижу, она у меня на коленках, я пиво из горла пью, пеночка. Папа, дай пивка, я ей бутылочку даю, она из горла – ну сколько там, ребенок, да… Саша как увидел это: вы, такие-сякие, мат-перемат, там. Сам раньше пил по-черному. Гонял семью, говорит, по потолку бегали. А тут, к тому времени, лет 10 уж не пил – закодированный, все это… Правильным стал. Я говорю: Саша, а ты чо лечишь-то, ты сам-то? – Да, я был дурак. Я говорю: хорошо, был дурак, а щас чо, умный стал что ли? Говорю, так она хлебнула — щас Еву, ее не заставишь…

Она один раз у меня напилась. Я дебил, купил подарок, ну детский подарок, на Новый год. Жестяная банка. Один Косте – это от первого брака у нее сын, ему 12 лет было.  Этой было годика три. Ему подарок, ей подарок. Ага. Ну, думаю, ладно, посмотрел, банку открыл, посмотрел чо там – места еще до хрена свободного. Ну там купил еще мандаринов, мандаринов положил, презерватиов положил пачку, сигарет положил «Парламента» пачку, купил шкалик стограммовый водки, коньяку положил туда. Ну Ева открывает – ой, а что это такое? Это чо говорит, сок? Не, говорю, это не сок, это… А у Катьки 31-го числа День рождения. 31 декабря. Вот. Это, говорю, ты нам после Нового года – папе будет хреново, я у тебя куплю его, вот этот фуфырик мне продашь за 10 рублей. Вот. Мамке будет тоже хреново. Ты ей сигареты не давай – по 5 рублей за штуку продавай. Пап, а это чо такое? А это, говорю, шарики.   Шарики, а давай надувать их.  Я говорю: потом надуем. Они с клубничным ароматом. Ну мы приходим. Попили, ну вот, отметили. К кому-то в гости пошли, в поселке там, сходили. Приходим, Костя нас материт: вы чо, дураки, идиоты, кретины…  Я понять не могу – чо такое случилось? Он-то на меня не особо – на мамку. Я-то ему не отчим, никто, так…  Ему 12 лет. Я ему: Кость, чо случилось? – Я прихожу домой, Ева какая-то веселая ходит по дому, какая-то такая, чо-то неадекватно ведет себя. Она оказывается этот коньяк… его открыть-то надо было, чтобы щелкнуло – она открыла и выпила эту стограммовую-то коньяку.

Сколько лет-то ей было? 

Ей было годика три.  И вот она таскается по комнате-то: что это было? Вы что дебилы, говорит.. Так я ей говорю: это не сок, ты не трогай, папке потом продашь. Хреново ей было. Я и не думал, не думал, что ей сил-то хватит. Там чтобы защелкало — там нужно сила какая-то, провернуть. Так вот как щас всё меняется у

детей. То она ходила ей все розовое нравилось. В школу пошла: портфельчик розовый, курточка розовая, там это розовое.  Сапожки розовенькие. Потом резко все изменилось. Щас она, щас она под готов косит. Все черное. В церный цвает выкрасилась, все у нее черное. Я говорю: Ев, я тебе тогда еще говорил, что тогда еще надо было черный рюкзак покупать.

 А вы в 2002 году ушли по сокращению, да?

Нет, нет, меня просто попросили. Я говорю: так я не буду сюда… Я-то работал там в Садаковском, а то там продали и нужно было ездить в город. Я там поездил маленько, посмотрел, я там что-то как-то, сразу не сложилось и с этой хозяйкой, и как там все идет, построено. Им в принципе не были интересны  все эти промыслы, знаешь. Они купили недвижимость. Все.

Потом прошло 3 года. Они в течение трех лет не имели права изменить профиль предприятия, а потом срок прошел – они это все продали за хорошие деньги. Потому что там новый корпус, вот, выстроили успели еще до Перестройки, построить-то. Рядом железная дорога, там. Если они вот филиал – они потратили чтоб скупить контрольный пакет акций, они потратили – вот я посчитал, я был председателем счетной комисси, я посчитал – примерно они потратили 1,5 миллиона.

Так, так, так. Это о чем разговор? 

Чтобы скупить всю фабрику, контрольный пакет купить. Ну 3, 3 миллиона было долгов у фабрики. Ну что 3 миллиона. Ну пусть будет 5 миллионов потратили они, там, господи. Так они только филиал продали за 12 миллионов, который уже такой, знаешь, старенький, где капокорень. А то я не знаю, за сколько они там…

 Да, хорошенько заработали. 

Так а вы чем заниматься потом будете, вот отучитесь-то?

Я работаю уже, в университете, ну в Лицее еще, там. Детей учу. 

А чему учишь?

 История культуры предмет называется. Ну там разные теории, там, околосоциологические. 

Это мой-то дурачок окончил исторический факультет. Я говорю: ну и что ты будешь преподавать? Вот это вранье? У нас же историю пишут под каждого президента или под каждого руководителя истории. Всё переделывают. Как это у Оруэлла-то.

 «Скотный двор». 

Там тоже история-то…

1984… Не, не, не.

 Я говорю, ты будешь вранью учить детей?

Не-не, мы-то как раз учим критическому мышлению, чтобы они понимали, когда их, это, хотят наколоть… А чо вот если ли еще какие-то люди, которые приехали в Вятку, где-то учились и по распределению попали в Вятку, как ремесленники?

Ну вот есть Витя Макшанцев, который в Москве щас. Он приехал – он тоже не отсюда.

 Витя как? 

Мак-шан-цев

 Макшанцев?

 Да. Он был главным художником сначала объединения «Вятка» — это была игрушка. Ну там была игрушка, там… много. Щас они раъединились [?]. Валера Жигальцев, он, покойничек, умер. Он из Твери, у него, вот, ученик-то есть, он выставляет эти, панно на токарной основе [?]… . Вот, а кто еще… Тимонин тоже умер. Он из Тулы. Сейчас уже все поумирали.

 Нет никого больше? 

Да я наверное только вот остался. Андрюха уехал, но нет – он вятский. Он просто сам уехал щас в Краснодар.

А это кто? 

Мой ученик. Ну хороший резчик, хороший.

Хорошие? А как фамилия? 

Черепанцев Андрей Евгеньевич.

А что уехал? Жена? 

Здесь не перспективно… Он уехал, поехали с женой, взял… Ну он машину купил, иномарочку такую неновенькую… Взял… Говорит: поехали на юга, — жене… Взял жену, тещу. Теща из Кировской области никогда в жизни не выезжала, вообще, вообще.  Она говорит: я за месяц – они месяц ездили по югам-то… Она говорит: я за месяц увидела больше, чем за всю свою жизнь. Я на море никогда не была… Ну вот они там… Ну они в Краснодарском крае на берегу Азова присмотрели Темрюкский район – там как раз Темрюкский коньячный завод – вот, присмотрели… Там, старушка – они у нее останавливались, присмотрели так, приценились вроде как. К осени он опять съездил. Здесь кваритиру – трехкомнатная была квартира на Герцена, знаете такую улицу у нас?

 Да, да, да. 

Вот. Ну и говорит: давай продадим, а у него дача еще. Дача у них классная. Она сгоревшая. Горела. Потом он отсроил новую с бильярдом там…

О, бильярд вообще круто. 

Вот. Я и не думал, что… А потом слышу: продает. Так дачу-то задороже продавал. За 5миллионнов он купил. 12 соток земли. 2 дома. Один для гостей, один жилой дом.  За 5 миллионов.

В Москве столько квартира стоит. 

Я знаю, да… В Москве-то цены немножко…

Ну это самая дешевая.

 Да, да, да. На эти деньги могли бы где-то…

Ну совсем далеко.

Ну да, в Мытищах.

«Я родилась в 1915 году. Мне как раз вот сто лет сейчас. Я в 1915 году родилась, в самую революцию родилась. Поэтому я все так люблю революционное песни все люблю, я их не помню, но я так люблю революционные песни и до сих пор их знаю наизусть все»

Одной из ключевых тем летней школы в Дубне в 2015 году стала культура старости. Мы много размышляли над тем, как изучать старость, правильно задавать исследовательские вопросы и соблюдать профессиональную этику. В качестве метода исследования мы выбрали жанр биографического интервью. Нашей целью был поиск пожилых людей (а именно 80+) в городе Дубна, которые могли бы рассказать нам свои истории, которые бы стали материалом для нашего исследования. Мы взяли интервью у женщины, которой в этом году исполнилось 100 лет. 

Здесь важно отметить несколько моментов и критериев, которыми мы руководствовались. Мы использовали так называемый «метод провокации». Нашей целью было не только собрать материал, мы делились мнениями с нашими респондентами, обсуждали разные точки зрения, задавали вопросы. Естественно, мы учитывали преклонный возраст наших респондентов, наше обсуждение не выходило за рамки общепринятых морально-этических норм, но мы высказывали свою точку зрения по тем или иным вопросам, стараясь не только выслушивать респондентов, но и коммуницировать с ними. 

У нас было несколько ключевых тем, вокруг которых мы формировали облака вопросов. Это семья, мобильность, интимность и телесность, образование и собственность.  

Было несколько способов поиска пожилых людей, у которых мы могли бы взять интервью. Мы с моей коллегой Елизаветой Космидис искали пожилых людей в Дубне тремя разными способами. Во-первых, мы посетили местный Дом Ветеранов, поговорили с администрацией, узнали особенности функционирования этого учреждения. В Доме Ветеранов нам дали три телефона пожилых людей, но контакт с ними по разным причинам установить не удалось.

Во-вторых, Лиза пыталась найти ветеранов через социальные сети. Нас интересовал вопрос популярности интернета среди людей пожилого возраста, регистрируются ли они в социальных сетях, каким образом формируют свою биографию.

В-третьих, мы посетили местный центр социальной поддержки населения. При этом же центре находится организация «Родник», которая обеспечивает поддержку инвалидов и людей пенсионного возраста. Руководитель центра – Наталья Алексеевна дала нам 4 контакта и лично договорилась с людьми, у которых мы будем брать интервью. Она заранее позвонила всем людям и предупредила о нашем приходе, что очень облегчило нам проведение интервью.

По дороге к интервьюерам мы очень волновались, Наталья Алексеевна проводила нас до первой квартиры и объяснила, как добраться до второй. Мы хотели купить что-то нашим интервьюерам в подарок, но долго не могли решить, что именно нужно взять из-за их возраста и возможной диеты и аллергии и Наталья Алексеевна отговорила нас от этой идеи, хотя потом мы жалели об этом.

Мы стояли под дверью примерно 10 минут, прежде чем нам открыли. Уже тогда мы очень волновались, переживали что звонок в дверь не работает, а стучать не хотели. Анастасия Егоровна два раза переспросила, как нас зовут и потом впустила. Она была очень рада нашему приходу, сразу пригласила нас в гостиную, хотела, чтобы нам было комфортно. Она начала извиняться за то, что медленно ходит, сразу предупредила нас, что почти не видит и очень плохо слышит. Каждый вопрос нам приходилось повторять по 2-3 раза. Анастасия Егоровна была нам рада и немного взволнована, отчасти от нашего прихода, отчасти от своих воспоминаний. Мы общались с ней примерно час, всю беседу записали на диктофон.

Анастасия Егоровна родилась в 1915 году, в настоящее время из родственников у нее никого не осталось. Был муж, но погиб, единственного сына сбила электричка. В данный момент она проживает со своей подругой, которая оказывает ей посильную помощь, однако также находится в тяжелом физическом состоянии.

Обстановка в квартире достаточно скромная, кроме кухни одна большая комната, в которой находится аккуратно заправленная кровать, диван, телевизор и старые шкафы, уставленные фотографиями, однако, кто на них изображен мы узнать не смогли, так как всех фотографий Анастасия Егоровна уже не помнит, а сейчас увидеть уже не может. На двери висел большой плакат с поздравлениями к столетнему юбилею, на фотографиях родственники, с которыми, однако, АЕ почти не общается.  Несмотря на то, что видно, что ремонт в квартире не делался уже давно (оборванные обои, немного облезшая краска), все выглядит очень чисто и ухоженно, хозяйка, конечно, сетовала на беспорядок, но на деле его почти не было. На входной двери висят три листа с заметками «Не открывать», «Не разговаривать», «Не покупать».

Во время интервью Анастасия Егоровна расположилась на стуле, так как садится на диван и вставать с него для нее тяжело, по квартире она передвигается с помощью ходунков, год назад сильно упала и почти лишилась зрения. На протяжение нашей беседы она немного нервничала, часто на глаза наворачивались слезы, наиболее эмоционально сложные моменты для нее связаны с рассказами о войне. Беседа продлилась около часа, она стала настоящим испытанием не только для Анастасии Егоровны, которая с явным удовольствием делилась деталями своей биографии, но и для нас, которым пришлось справляться с переживаниями, волнением и порой пересиливающими эмоциями.

С Анастасией Егоровной беседовали Елизавета Космидис и Оксана Клещерова, студентки 3 курса ОП «Культурология». 


Лиза: Вы не переживайте только пожалуйста …

Я пережила громадную войну, блокаду Ленинграда …

Лиза: Вы там были, в Ленинграде в это время?

Да, я в войну в блокаде Ленинграда была. Работала я в яслях детских, у нас было 80 человек детей. В ясельках …

Лиза: а вы расскажите вот где вы родились, откуда вы, кто у вас семья, родители. Рассказывайте, что помните.

Да …80 человек детей нас было … (бабушка начинает плакать)

Вдвоем: да вы не переживайте. Мы это так, для себя. Если не хотите про что-то рассказывать, лучше не рассказывайте.

Да … (тихо). Тяжелая картинка была уж, уж очень плохой … Очень тяжелая картина была, невысказанная. Что делать? Надо все пережить (плачет).

Оксана: мы не хотим вас расстраивать, мы вас только расстраивать не хотим.

Да я уже не расстраиваюсь, это уже у меня просто само по себе. Не расстраиваюсь я. Что уже сколько лет прошло, 70 лет уже прошло после войны

Лиза: да, 71 вот был. Мы хотим очень сильно ваш опыт себе взять, чтоб больше не было такого. Никогда.

А что бы вот хотели такого узнать?

Оксана: а где вы родились?

Вот… что бы вы хотели еще то узнать?

Лиза: помните где вы родились?

Я родилась?

Вместе: да!

В Ярославской области.

Лиза: а расскажите про свое детство, каким оно было?

Детство у меня было хорошее, ничего не скажешь. У нас было дома приличное, хорошее хозяйство у родителей, детство у меня было хорошее, Ярославская область, деревня Себельское. Ярославская область, Брейтовский район, деревня Себельское, наша деревня была.

Оксана: братья, сестры у вас были?

Лиза: одна вы были в семье, или у вас были еще родственники?  

Ой, да что вы, много было.

Оксана: сколько вас было?

Два, два брата было и четыре, шесть человек.

Лиза: шесть человек. А в каком году вы родились?

Я родилась в 1915 году. Мне как раз вот сто лет сейчас. Я в 1915 году родилась, в самую революцию родилась. Поэтому я все так люблю революционное песни все люблю, я их не помню, но я так люблю революционные песни и до сих пор их знаю наизусть все.

Оксана: ой как здорово

Лиза: Какая любимая песня у вас, помните?

…(смеется) любимая «Вставай проклятьем заклейменный» (смеется)

Лиза: а помните что нибудь про самое детство свое, какие-то вот детские воспоминания совсем, что-то вот помните?

Да что ж такое в детстве то было все хорошо. Хозяйство у нас было хорошее, приличное, я выросла в хороших условиях. Только не пришлось мне учиться. Все учились, а мне не пришлось учиться. Вот когда мне надо было учиться, у нас умерла мать, и я осталась неученым человеком.

Лиза: ну много таких тогда все же было, не одна уж вы такая.

Оксана: а кем у вас родители были?

Родители?

Оксана: да

Ну, крестьяне. Крестьяне родители были.

Оксана: а мальчики у вас были? Женихи? Первая любовь …

Я не поняла …

Оксана: любовь, женихи

Хором: нам интересно

Были-были. Все было, но наплевать на них, на женихов (со смехом). Были все.

Оксана: А когда влюбились в первый раз, сколько вам лет было?

Наверное, лет 18, не меньше. Маленькая не ходила гулять ещё.

Лиза: а помните что-нибудь вот такое из детства, что вы вспоминаете как гулять вместе ходили, как дома что-то делали, какие то такие воспоминания, которые на всю жизнь.

Дома все делали.

Лиза: много трудиться пришлось в детстве?

Дома крестьянство, там дома все делали. И жать, и косить, и пахать и боронить. Моё любимое —борона —, а вообще вся работа тяжёлая.

Оксана: а вы старшая в семье?

Дома?

Оксана: да.

Нет, старшая у нас была сестра, она давно уже умерла. Александра её звали. Я пятый человек.

Лиза: расскажите дальше, вот вы там родились, потом куда поехали?

В 21 год я уехала из деревни в Ленинград. И в Ленинград уехала и там война началась через года 1,5 наверное.

Оксана: а зачем поехали в Ленинград? Почему именно в Ленинград?

Там жил брат у меня, и сестра там была в Ленинграде. Правда та сестра младше меня была, но она была в Ленинграде, и я тоже поехала.

Лиза: а когда только революция случилась, когда новый режим начался, что-то про это помните? Что говорили про это вокруг вас?

Говорили что, мужчины что-то говорили и на спичках гадали. Молодую лошадь пришли у нас взяли, увели, война… Революция была … Ой. Тяжёлая была картина жизни, тяжёлая. Неприятная, когда революция была, господи, все было такое, чего-то люди все боялись, я помню что-то все говорили, что-то все гадали на спичках, (смеётся). Складывали спички и что-то гадали, я хорошо это помню. Была революция.

Лиза: а потом? Говорите все, что потом было. После Ленинграда, после войны.

Я сюда приехала сразу после войны.

Лиза: в Дубну?

Да.

Оксана: а в каком году?

Я приехала сразу сюда, не в деревню, а сюда. Деревня моя далеко отсюда, Ярославская область, Брейтовский район.

Лиза: а сюда зачем приехали?

Дома у меня уже никого не было, а здесь была сестра, вот я сюда к сестре и приехала. Браться погибли на фронте, два брата, старший и младший.

Оксана: на танцы ходили когда молодая была?

Вот не любительница и не умею.

Оксана: пели?

Петь умела и очень люблю.

Оксана: а наряжаться любили?

Конечно любила! Наряды были

Оксана: платья?

Всякие, для лета белые, для зимы тёмные.

Оксана: а замуж в каком выходили?

А замужества у меня путевого не было.

Оксана: сколько раз замужем были?

Кто?

Оксана: Вы.

 (Смеётся) один. Конечно один.

Лиза: а где с мужем познакомились?

В Ленинграде.

Оксана: Он из Ленинграда сам?

Нет, он не Ленинградский, он военный. Он уроженец города Ашхабада. Меня туда тоже бесы поволокли, и я там встретила, мало мне войны, Ленинградской блокады, так туда поехала, а там землетрясение встретила. Вот где страху то было, Боже мой. А когда было землетрясение, мужа тогда послали учиться на Урале, зачем-то на Урал послали его учиться.

Оксана: долго было землетрясение?

Если бы долго там было бы совсем плохо, за одну минуту ничего не останется. Тряхануло так, что все полетело и все.

Лиза: А вы во сколько замуж вышли?

Да уже не помню, наверное, лет 25-24, вот такого возраста. 24.

Лиза: а дети ваши?

Да у меня один сын был всего. Электричка сбила. Погиб сын.

Лиза: а внуки?

Никаких внуков нет. А сын был неженатый.

Лиза: а сейчас с кем вы тут, кто к вам приходит?

Со мной находится Татьяна. Забыла фамилию. Она соседка близкая. Сейчас она уехала на похороны, умерла женщина, Лариса Михайловна, она работала на заводе. Фамилии не знаю. Она долго и тяжело болела, сегодня её поехали хоронить

Оксана: телевизор смотрите сейчас?

Да, но глаза то у меня, больные

Оксана: а слушать может телевизор или радио?

В прошлом году, 11 мая, сидели мы с сестрой тут на диванчике, она немного ближе ко мне сидела, и что меня заставило встать, я один шаг шагнула к серванту и сразу упала, со всем размаху хлестанулась, не запнулась, а просто упала. Я думаю, если бы я тогда не встала, случилась бы со мной эта вещь? После этого пропали глаза, и нога левая плохая. Почему я упала, сама не знаю, не запнулась ведь. Встала и сразу упала. Вот со мной такая вещь произошла, и я потом долго болела.

Лиза: а что вы делаете дома? Думаете о чем-то?

Что я могу делать? Я сама себя обрабатываю, сама себя. Выхаживаю сама себя.

Лиза: а Татьяна к вам приходит, вы разговариваете с ней о чем-то?

А как же, обо всем.

Лиза: расскажите нам

Анастасия Егоровна: У неё дочь, она с дочерью живёт, у дочери муж есть, и девочка у дочери, Александрия и сын маленький ещё. У неё 2 внуков есть, но живёт она со мной. У неё все вроде хорошо. А у самой у неё очень плохое здоровье, болит ухо и она очень плохо слышит.

Вместе: вы были в комсомоле?

Была.

Оксана: Как относились к коммунизму?

Ну а что делать (смеётся). Серьёзных дел мы не делали, но постановки ставили. У нас учителей в деревни было 5 человек, постановки часто ставили.

Лиза: а в церковь вы ходили?

Да, ходила в церковь. Мать у меня была богомольная.

Оксана: а можно было тогда в церковь ходить?

Можно, можно. У нас тогда ни одна церковь не была закрыта. У нас было 2 приходных, а всего 5 церквей наших. По обе стороны деревни, в трёх километрах. И то не наши, село Сутка и село Горинское, три села рядом. Наш приход Рождественский и Михайловский. Много было церквей, вот 5, да ещё Никола-Высока , 6 церквей было кругом нашей деревни. И не закрывали, у нас не закрывали церкви.

Лиза: а как праздники отмечали, помните? Новый год, например…

Праздники помню, отмечали, в церковь ходили на каждый праздник. У нас мать была богомольная, она когда росла сиротинка, но у них дом был рядом с церковью, она с самых малых лет пела на клиросе. Мать была грамотная.

Оксана: А папа?

Папа тоже был грамотный, но не такой, мамочка была грамотней.

Оксана: Ваш какой любимый праздник?

Пасху все любили.

Лиза: а сейчас отмечаете Пасху?

Конечно, нельзя не отмечать сейчас. Летний вот — Тихону Преподобному. 18 августа Фрол (может имеется в виду праздник Фрол и Лавер, лошадники). Здесь я не праздную эти праздники, только в деревне, здесь их никто не знает.

Оксана: а по каким городам вы в молодости ездили?

Лиза: где вы были кроме Ашхабада и Ленинграда?

Нет, нигде. В Москве, но это не считается.

Оксана: понравилось вам в Москве?

А как же! Я там не жила, у меня там сестра живёт. Я к ней ездила, а так я в Москве не жила.

Оксана: а в гостях в Москве вам понравилось?

Ну, как же не понравится Москва!

Лиза: работали вы где, расскажите.

Я повар. Работала в ресторане, у меня первый разряд, повар. У меня много медалей и награждений, но где они сейчас, не знаю. Штук 12 есть медалей, и орден есть красного знамени. Если бы была Лариса, она бы вам показала. Я ничего не найду, не знаю где.

Вместе: да вы не переживайте, мы так вам верим.

Да, у меня есть орден трудового красного знамени.Много работала я… Я поваром все время в Дубне работала. Сейчас лет 18 уже на пенсии. Мне сто первый год.

Оксана: жизнь сильно изменилась с молодости вашей? Легче стала?

Милая моя, ну конечно! Если было с 18 листов (смеётся). Конечно, изменилась, давно изменилась. И 18, и 30, там тоже изменится. И 20 даже изменяется. Жизнь все время изменяется, в чем-нибудь, одновременно не бывает ничего.

Оксана: сейчас легче стало жить, или тяжелее?

Лиза: вам помогает государство наше?

Вот самая была хорошая жизнь, скажу я вам сейчас, когда был Советский Союз. Это была самая хорошая жизнь, когда был Советский Союз. Они все изменялись, но когда был Советский Союз — была самая хорошая жизнь.

Лиза: а в чем было хорошо?

Во всем. Вот сейчас, какая у нас жизнь? Посмотри, ведь никто не пашет, не сеет, ничего не делает. Ничего у нас нету. Ни коровы, ни овцы, живём как молодцы. А раньше у нас были колхозы, целые фермы были. И когда я в деревне жила, у меня было 12 коров, это я их доила каждый день утром и вечером.

Лиза: а во сколько вы вставали? В 4 утра наверное?

Мать меня жалела, хоть и мачеха была, но она всегда вставала со мной вместе и помогала мне.

Оксана: у вас мачеха была?

Да, у меня была мачеха. Мать у нас умерла. Но все равно она вставала со мной вместе и помогала мне доить коров.

Оксана: хорошая была?

Мачеха, не хочу похаять её, царство ей небесное.

Оксана: ясно, мачеха она и есть мачеха.

У нас остался маленький мальчик , 2 года, после матери, она его так жалела, так жалела, мачеха. Он её сразу принял за родную мать, когда она к нам пришла. Только то она пришла посмотреть как мы живём, он сразу к ней забрался на колени и молока требует от неё (смеётся). Она ему говорит: так ещё коровушки не пришли, мать ему так и говорит. Ещё коровушки не пришли, нету ещё молочка, вот как коровушки придут. А он ей «а ты говорила подоила», (смеёмся). К незнакомой женщине забрался на колени и так от неё требует, он не узнал, что не мать, маленький был совсем. Коровушки ещё не пришли, мать знает чего сказать, женщина.

Оксана: сколько было лет мачехи, когда она пришла к вам? Молодая была?

Нет, не молодая. Наверное, лет 60. Отец 7 лет пожил и умер. И мы все время доживали с мачехой. Одним словом, жизнь прожита прекрасная.

Лиза: а вы читать научились в итоге?

 (Плачет)

Оксана: расстроили мы вас?

Нет, нет

Оксана: устали вы? А то мы шумим, вопросы вам задаём…

Нет, нет, я не устала.

Вместе: нам просто интересно

У меня очень большая жизнь прошла, но, господи, бесследно как то. Интересная жизнь, но для меня как то… (Плачет) мне жизнь не была интересна, переживания всякие

Оксана: а нам ваша жизнь очень интересна! Мы её хотим записать и кому-то дать почитать. Вы прожили сто лет, это так много.

Сто лет прожила, много я за сто лет прожила, Боже мой. В деревне я пахала на паре лошадях, на парном плуге, парный плуг, пахала.

Оксана: Русские женщины такие сильные

Пахала, потому что надо было побольше заработать трудодней. Некому работать было.

Оксана: а что за трудодни?

Колхоз же тогда был, там же за трудодни работали, когда колхоз начался.

Оксана: сколько надо было трудодней заработать?

Ох, чем больше, тем лучше.

Лиза: может вы нам советы дадите?

Вы даже не знаете, что такое трудодень! Там работа была распределена, сколько на трудодень надо выработать. Сколько сделаешь, бригадир придёт смерите, посчитает.

Оксана: не обманывали бригадиры?

Да нет, хорошие были. Нет, нет. Меня никак не обманешь

Оксана: мужчины и женщины одинаково работали?

Да, мужчины и женщины одинаково работали. И косить ходили вместе одинаково все. Но мужчина не пойдёт бороть, только девчонки, это полегче. Пахать тяжело. Хотя я с девчонками пахала, и на паре лошадей, где там из-под пней, где выкорчевывали … Боже мой… Ужас один

Лиза: отдыхали как? Веселились?

Вот как вы думаете, после такой работы какое веселье?

Хором: спать!

Но все равно ходили, с гармошкой придут парни, а девчонки все бегут гулять. На реку ходили, у нас река большая, ну не большая, но гулять там хорошо было, там большой мост был.

Оксана: мальчики красивые у вас были?

Смеётся. Всякие. Как девочки, так и мальчики. Разной красоты.

Лиза: на шкафу ваш портрет?

Где? Я не видела, какой там портрет …

Лиза: наверное, вы, красивая девушка кудрявая. Наверное, ваш ….

Портреты мои были на одной доске почета.

Оксана: жениха как нашли?

В Ленинграде.

Оксана: а познакомились как?

Он военный был. Мы были на даче, там с друзьями познакомились. И девушки, и парни там гуляли вместе. Мы потанцевали, так и познакомились. Познакомиться не трудно. Танцы … А я не танцор, не умею танцевать.

Оксана: а с ним вы тогда решили потанцевать?

Но муж вот мой хорошо танцевал. Танцевала я с ним, но не умела так хорошо танцевать как все. Выходила танцевать, но мне не нравилось как я танцую, не умела.

Лиза: а в детстве вы кем хотели стать? Мечта у вас была, вы хотели, может певицей стать? Мечтали в детстве о чем?

Милые мои, я не училась, я не грамотный человек. Мне некогда было, мать умерла, мне пришлось быть вот никем. Видишь, я говорю, что работала поваром

Лиза: так это же большое дело!

Вот так. Сестра училась, вторая сестра училась, а мне малюсенького растить надо было.

Оксана: а что в итоге мужики на спичках нагадали? Они вам рассказали?

Да что-то я не помню ничего, революция. На спичках только мужики гадают. Вспомнила. Из спичек они выкладывали, кто будет нашим царем. Вот и выходило у них все: Ленин или Сталин. Я помню, они считали 9 спичек, какое имя можно из 9 спичек выкрасть. Но я маленькая очень была. Не очень внимательная. Но я помню из 9 спичек какое имя можно сложить, у них выходила и Ленин и Сталин. Сколько за это время прошло … Смотрите, какая я стала, у меня память была хорошая, колоссальная, сейчас уже теряюсь совсем

Оксана: у вас хорошая память, вы хорошо рассказываете …

Поэму Некрасова почти наизусть знаю.

Лиза: а какую поэму? Вы если помните, или хотите, можете нам рассказать

Сейчас…

Славная осень (первая строчка)

И научись мужика уважать! (последняя строчка)

Хватит, устала.

Оксана: у вас очень хорошая память!

Все знаю, до конца знаю, но устала немножко. (Плачет)

Лиза: спасибо! Вы очень хорошо рассказали!

Я ведь ни одного года не училась в школе. Я неграмотный совсем человек. Всю поэму наизусть знаю до конца. Я читать то хоть не училось, но читать то я читала книги.

Лиза: у меня прабабушка так и не научилась читать.

Сто лет, ведь сто лет, да такую жизнь пережила. Прошлый год 11 мая упала, глаза потеряла, ни с того, ни с сего. Если бы я не встала с дивана, случилось бы сотенок это? Как будто для того встала, чтобы упасть( смеётся).

Оксана: но вы ходите по чуть-чуть, это главное.

Видишь, у меня тут есть (ходуны) я с ним хожу, без них не могу. Лариса мне добыла и Валентина Михайлова, она меня обслуживала. (Плачет)

Оксана: спасибо, что вы все рассказали, нам было интересно.

Вам спасибо, что пришли к старухе, дай вам Бог здоровья. Милые девушки, спасибо.


В конце Анастасия Егоровна спросила, не наговорила ли она каких либо глупостей, мы заверили ее, что нет, что ее слова очень ценные для нас, что она все очень интересно рассказывала. Говорила, что ей надо было подготовиться лучше к нашей встрече, тогда она смогла бы нам больше рассказать.